— Отвали, — огрызнулся Илья.

Тюк-тюк-тюк-тюк…

— Не стучи, говорю, — уже сердито шикнул Бульба. — Погремуна подзовешь.

— Кого-кого?

— Погремуна с синей ветки.

С синей? Илья хмыкнул. Ну да, конечно… Еще одна страшилка из мирка жукоедов.

— А ты не лыбься. Не слышал о нем, что ли?

— Не-а, — признался Илья.

Честно говоря, не особо и хотелось. Да разве ж Бульба станет его спрашивать.

— Погремун по синей ветке на дрезине ездит, — начал рассказывать сельмашевец. — Но иногда, говорят, и к нам на красную тоже заскакивает.

Более нелепой чуши трудно было представить.

— На синей ветке рельсов нет, — напомнил Илья. — И потом… Как твой Погремун на дрезине через пограничные блокпосты переехал бы? Тем более с линии-то на линию? По переходу между ветками, что ли?

— Дурак ты, Колдун, — поморщился Бульба. — Не знаешь, о чем речь, а умничаешь. Погремуну рельсы даром не нужны. Ему даже метро не нужно. У него дрезина особенная. Захочет Погремун — по туннелям ездит, а захочет — прямо в стену въезжает. А потом опять выезжает, где пожелает.

— В стену, говоришь, въезжает? — хмыкнул Илья.

— Да, въезжает, — убежденно прошептал Бульба. — Его за стеной метро слышали.

— А видели? Хотя бы раз?

— Если кто и видел, то уже не расскажет. Погремун людей с собой увозит. На станции, где много народу, он, правда, пока не суется, но если наткнется где-нибудь в туннеле на одного-двух человек — пиши пропало. Схватит и затащит на дрезину. А жертв своих Погремун по звуку ищет. Кого услышит в темноте — к тому и едет. Но и сам тоже при этом шумит. Так… Слегка…

Бульба замолчал и практически сразу же…

«Дзынь, дзынь!» — уловило ухо посторонний звук.

Показалось? Илья передернул плечами. Неужели услышанная байка произвела на него такое впечатление?

Нет, не показалось. В туннельном мраке дзинькнуло снова и уже вполне отчетливо.

И Бульба, вон, услышал. Схватился за автомат — аж пальцы побелели.

— По-а-агремун! — простонал усатый сельмашевец, глядя поверх ствола распахнутыми от ужаса глазами. Однако стрелять Бульба не спешил.

Илья тоже потянулся к оружию. Ему вдруг стало не по себе. Живо представилось, как выныривает из мрака призрачная дрезина. А на ней — размытый силуэт в колышущихся одеждах, с развевающимися волосами. Одной рукой Погремун качает рычаг. Другую — протягивает к ним. А пальцы — длинные, когтистые, цепкие. И решетка для того, кто способен проезжать сквозь бетонные стены метро, конечно же не помеха.

Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь, дзынь-дзынь, — доносилось из темноты. Что-то действительно двигалось в их сторону. Неторопливо и неотвратимо. И непонятно уже, что хуже: то ли «чири-хи-чири-хи», сдерживаемое бронированными гермоворотами, то ли это позвякивание, которое скоро приблизится вплотную к решетке.

Илья поднял автомат, приспособив цевье на горизонтальном пруте как на упоре.

— Ты что?! — перепуганным шепотом прохрипел Бульба — Не стреляй! Погремуна убить нельзя. А шум его привлекает. Чем громче — тем он ближе.

Да уж куда ближе-то? Дзынькало где-то совсем рядом. Илья взял фонарик.

— Нет! — сдавленно пискнул Бульба. — Не смей! Наверное, свет Погремушку привлекал тоже, но об этом Бульба сказать уже не успел.

Илья не послушался напарника. «Неизвестность хуже всего», — решил он. И нажал рычажок, раскручивая миниатюрную динамомашину. Раз нажал, два, три…

Ж-ж-ж-ж-жу — загудел фонарик. И это негромкое жужжание показалось в тишине туннеля оглушительным. По густому мраку резанул свет.

Луч вырвал из темноты фигуру. Обычную. Человеческую. Длинные волосы. Длинный балахон. Босые ноги…

Человек прикрывал глаза рукой.

— Ай-ай! — раздался мягкий и плаксивый голос. Незнакомец всхлипнул, как ребенок. — Глазкам больно!

— Тютя! — с облегчением выдохнул Бульба. — Да это же Тютя Приблажный!

Судя по реакции Бульбы, Погремун должен выглядеть иначе. Да и дрезины поблизости не наблюдалось.

А это просто…

Некто Тютя. Ну-ну…

Илья убрал фонарик.

Ж-ж-жух — фыркнул «жучок». И погас. Темнота вновь навалилась на решетку, сторонясь лишь свечного огарка. Через пару-тройку секунд на свет вышел, чем-то, тихонько позвякивая, обладатель странного имени. Тютя…

Теперь Илья смог разглядеть его получше. Босые ноги — грязные и худющие — одинаково ловко ступали по шпалам и щебню, насыпанному между ними. Тонкие руки все время находились в движении. Засаленные слипшиеся волосы не знали расчески, наверное, целую вечность. Изможденное лицо хранило печально-отрешенное выражение. В глазах поблескивал нездоровый огонек. На губах застыла нездешняя улыбка — добрая, ласковая, грустная и безумная одновременно.