Шрифт:
Обошлось. И чувство обреченности, опустошив душу до дна стихло, уступив место усталости.
— Чувствуешь? — Прима прижала его руку к сонной артерии. — Бьется?
— Бьется.
— А теперь? — она погасила дыхание и спустя время сердце, больно толкнувшись в ребра, остановилось.
Ариец долго слушал, хмуря брови.
— Ничего не слышу, — наконец, сказал он. — Все равно. Мне верится с трудом.
— От твоей веры мало что зависит. Я думаю, Бармалей тоже был из тех, кто вышел из анабиоза.
— Пусть будет так, — он пожал плечами. — Мне трудно рассуждать о судьбах мира. Ничего страшного в этом я не вижу. Понадобится только время, чтобы привыкнуть. Гораздо больше меня сейчас волнует вопрос, как скоро мы выйдем на поверхность.
Он остановился, внимательно всмотрелся в боковое ответвление. Золотым пауком перебежал дорогу рассеянный свет, проворно забрался на стену и камнем рухнул вниз.
— Мне не нужно на поверхность…
Ариец резко обернулся, столкнулся с ее решительным взглядом.
— Да! — она повысила голос. — Мне не нужно наверх! И я надеялась, что ты мне поможешь!
— Я помогу тебе, что бы ты не затеяла. Но сначала нужно выйти на поверхность, немного придти в себя. Передохнуть.
— Да пойми ты! Пока мы будем ходить туда-сюда, здесь уже в живых никого не останется! Она…
— Кстати. Кто такая эта загадочная "она"?
— Скорее уж он, — Прима понизила голос. — Биологический объект под номером… единственное, что я поняла — он четырехзначный, этот номер. Но я могу и ошибаться. Самое странное, что я не знаю — эта цифра середина списка, конец или начало. Но если предположить, что счет идет на тысячи, то…
— То?
— Боюсь, что мы все обречены. В скором времени они доберутся до поверхности и людей в живых не останется. Они — совершенные биологические объекты, созданные цивилизацией, раза в два древнее нашей. Их предназначение — убивать всех, кто может угрожать жизни людей…
— Ничего не понял. Убивать людей ради их же безопасности… Ты можешь мне объяснить, откуда ты все это взяла?
— Я была внутри ее… его. Внутри этой твари. Она проглотила меня…
— И подавилась, — в его глазах заплясали искры.
— Смешного ничего нет. Там, внизу, горы трупов. Она очистила уровень. Последний. Теперь полезет выше.
— Хорошо. Пусть даже так. На последнем уровне всегда что-то заводится, ну завелась тварь и…
— Она не завелась. Она была законсервирована. Глубоко под землей десятки тысяч лет назад. Предыдущая цивилизация ушла под землю, чтобы спастись. Я не знаю, от чего. Уходили надолго, а оказалось навсегда. Как видишь, на земле от них ничего не осталось. Другое дело под землей. Там до сих пор много чего осталось в целости, потому что технологии…
Прима задохнулась от наплыва эмоций. Короткая смерть освежила память. Перед глазами все замелькало, как будто в ее голову как в процессор в спешном порядке вбивались мегабиты информации.
Невозможно описать словами то, что пронеслось перед мысленным взором в то мгновение, когда втянуло ее внутрь душного, темного пространства, когда сложились десятки серебристых сочленений, отсекая ее от кислорода. Когда полыхнуло синее пламя и, пробивая лоб, мозг прожгла игла. И вот тогда, понеслась перед глазами чехарда цветовых пятен. Постепенно стала складываться картина спящих мертвым сном подземных городов.
Как назвать многокилометровые стеклянные кладбища, где как в Ноевом ковчеге стынут в запаянных колбах мумифицированные уродцы? Или залы, где бродят тени, матрицы чужой памяти — поднимаются вверх неясной сущностью и распадаются на осколки туманностей? Или сеть саркофагов, собранных в снопы тысячелетиями, до сих пор истекающие голубыми молниями? Или круговые пластины, уложенные одна на другую, спиралью уходящие в немыслимую глубину? Или карьеры, со строгой очевидностью ярусов врытые в землю, в чьи стены вдавлены тысячи сот, где ожидая своего часа спят несокрушимые биологические роботы? Те самые, предшественники которых справлялись с работой не только в вакууме на околоземных орбитах, но и…
И дальше: обжигающе яркие трехмерные картинки иных планет. Гигантские воронки, в которых запросто утонула бы земля, вздымающие к алым небесам мегатонны пылающего газа. Белые кратеры, где в черном небе в ослепительно голубом сиянии тает незнакомая планета. Мутный лед, пробитый километровыми трещинами, которые кровеносными сосудами разбегаются в разные стороны.
Еще много чего вспомнилось. Ариец не мог прочитать все это по глазам, а рассказать Прима не могла. Стояла перед ним, хлопала глазами, пытаясь облечь видения в слова. Потом мысленно махнула рукой и устало закончила.