Чародей вздрогнул и отвернулся.

— Слишком много. И все растрачено. А на мой след после этого спущены все гончие пекла. Да думаю, что я его понимаю. Но — ради женщины?

А ради кого он сам объявил отмщение Ильказару? Ради носорога?

— Он любит меня.

Мужчины обернулись. Непанта стояла в дверном проеме и жгла их взглядом. Ее лицо было маской слабо сдерживаемого гнева. Вартлоккур кивнул:

— Возможно, хотя я лично поставил бы науязвленную гордость.

Мысли Непанты были очевидны. Конечно, он идет ради любви. Грубая действительность еще не разбила хватку романтизма, хотя она уже начала сдавать позиции.

— Вы предполагаете? Вы выучитесь предположениям, когда он доберется сюда!

Но его замечание все же угасило пыл. Вартлоккур видел это.

— Непанта, Непанта, почему ты не можешь быть рассудительной? Он ли убьет меня, или, что более вероятно, я… — Он оставил фразу незавершенной, сказав вместо этого:

— Ладно, не стоит кричать об этом.

— Ты выкрал меня, ты разлучил меня с мужем и ты хочешь, чтобы я была благодарна? Ты думаешь, я буду спокойно рассуждать? Почему бы тебе самому не побыть разумным? Дай мне зимнюю одежду и позволь уйти. — Она уже дважды пыталась сбежать. Дважды ее останавливали и мягко возвращали в ее покои. — Я обещаю, что удержу его и не дам тебя убить.

Вартлоккур попытался скрыть свое изумление. Так вот какова была его участь в ее представлении? Зловредные чародеи романов всегда кончали жизнь от меча героя.

Старец, не удивившись, представил свои доводы:

— Ты просто не хочешь понимать, не так ли? Этот мужчина, Вартлоккур, провел четыре столетия, ожидая тебя. Четыреста лет! Почему? Потому что сами Судьбы сказали, что ты должна принадлежать ему. А ты тем не менее отметаешь их из-за столь незначительной вещи, как… этот актер и вор. Да что он собой представляет? Что он может?

— Он может любить меня.

— Может ли? Вправду? Сколько из этого было за деньги Вартлоккура? А сам Вартлоккур, он что — не способен любить тебя?

— Может ли он вообще любить? — спросила она требовательным, хотя и слабым голосом. Ее уверенность была подточена. Хитрое сомнение начало незаметно выпускать свои черные побеги сквозь трещины в бастионах веры. — Весь мир знает, что он собой представляет. Убийца целого города.

Разозлившись, Старец жестоко улыбнулся и бросил:

— Двар.

Вызывающее поведение Непанты сникло как цветок тюльпана при наступлении ночи. Ильказар с допотопных времен был рассадником жадности, злобы и хитрости. Справедливости ради нужно сказать, что его конец не был незаслуженным. Другое дело Двар — маленький третьеразрядный город — зависящий от Ива Сколовды и Прост-Каменца, славился пылким, всегда подавляемым стремлением доказать свое право быть хозяином собственных дел. Непанта, так торжествовавшая в ту ночь, когда этот крохотный городок был сокрушен, теперь замолчала и рухнула в кресло. Она повернулась спиной к мужчинам.

Старец смотрел на нее. Она почти плакала. Он затронул больное место. И в очередной раз увидел, почему оба — ее муж и Вартлоккур — находили ее столь притягательной. Она красива, хотя одиночество и страхи наложили свой отпечаток на ее красоту. Она отважно дерзила с момента своего появления в Клыкодреде, громко объявляя о своем неминуемом спасении, не сомневаясь в том, что ее муж придет. Но сейчас — подозревал Старец — она начала понимать, что Насмешник бросил вызов самому Вартлоккуру. У нее была причина испугаться. Вартлоккур все еще обожал ее. Она боялась за мужа, а не за себя. Он наблюдал, как она гладит правый висок, и поймал блеск слезы, которую она хотела скрыть.

Вартлоккур покинул комнату. Бесконечное сражение Насмешника с горами становилось скучным.

Старец сосредоточился на зеркале, не обращая внимания на женщину. Вскоре он услышал шорох ткани. Она встала за ним и смотрела в Зеркало сверху.

— Почему вы так грубы? — спросил он.

— Я должна быть благодарна за то, что он разрушил мой дом и убил моих братьев?

— И тащил вас через горы как обычную рабы ню, — встрял Старец, — вы отмечали этот пункт раньше. Нет, я не ожидаю, что вы счастливы. Но мне хотелось бы, чтобы вы держали свой разум открытым для вопроса «почему?». И сбавьте свой счет на одно очко. Ваши братья еще живы, не считая Люксоса, который — более или менее — совершил самоубийство.

— Что? Почему он не сказал мне?

— Может, из безрассудства. Он сильно верит в предназначение.

— Простите?

— Рассудите сами. Представьте, что вы любили кого-то столетиями…

— Любовь?

— Любовь. Дайте мне продолжить. Представьте, что вы ожидали кого-то, кого любите, три или четыре сотни лет. Вашего мужа, например. И когда этот человек, обещанный вам так давно, наконец прибывает, то вы не получаете от него ничего — кроме боли. Разве вы бы не попытались добиться хоть чего-то? Даже немного жестоко. Я готов спорить, что он не упомянул ваших братьев потому что хотел, чтобы вы чувствовали себя независимо. Похоже, больше никто так о вас не заботится. Зачем вам отвергать его?