— …Как дали этим со всей дури… — Не такая уж большая получилась дурь… — А змеи здесь есть? — Не до змей…

Черные проходили по этой же тропе, мимо, ушедшего в глубину каких-то колючих зарослей, Мамонта. Вереница тяжело нагруженных людей: однообразно тревожно втянутые в плечи головы, совсем рядом — чужие, покрытые испариной, лица, знакомое истерическое напряжение в голосах.

— …Неплохо они здесь устроились, и с какого такого особенного жира бесятся, — Говоривший оглянулся, повернув к Мамонту потное, темное от натуги, лицо, показалось, что посмотрел прямо на него. Какое-то мгновение Мамонт глядел ему прямо в глаза. — Жалко, что здесь бутылки нельзя сдать.

Еще один, такой же чужой, голос:

— Бегаем, бегаем за ними, а они небось только смеются… Смотрят сейчас откуда-нибудь из кустов.

— И где только прячутся, гады? Вот бы дустом их сверху.

— Американцы во Вьетнаме уже сыплют.

"Только домой. Рому глотнуть в медицинских целях и на рану полить. Будто это надежда на выход. Явный самообман, но взамен ничего… Не опередили ли вы меня? — пришло вдруг в голову. — Может уже побывали в чулане моем?"

"Чулан" был отсюда недалеко, и черные вполне могли наткнуться на него.

"Порылись в моих вещах? Полазили по моим кастрюлям?" — В голову пришло элементарное: черные, наверняка, не оставили еды там, куда он идет.

"Сожрали? Нет, не сожрали, — тут же решил он. — Такое никто жрать не станет, такая специфическая еда только для Мамонта какого-нибудь."

Оказалось, что он ощущает стыд, представив, как только что они нашли его корявый чебурек и все его жалкое имущество. С удивлением и облегчение убедившись в тупости и примитивности этого племени одичавших мизантропов, которых, оказывается, действительно правильнее всего убить.

— Смотрят и смеются, пряники жуют, — Последнюю фразу Мамонт расслышал уже с трудом. А может и не расслышал, а бессознательно создал в воображении.

Нужно было еще как-то наклониться, чтобы поднять упавшую винтовку. Заодно подобрать окурок "Астры", он заранее заметил, куда тот был брошен.

"И вообще чулан сожгли, — Росла уверенность, что это именно так. — Вещи, конечно, просто уничтожили: сломали, растоптали."

"Мои оказавшиеся жалкими вещи", — Окурок обжигал губы. Он будто предал эти, верные ему, невинные предметы, оставил на глумление кому-то.

Двинуться сейчас — означало опять растревожить, немного притихшую, тлеющую боль. Он напрягся, заранее пытаясь парализовать ее каким-то усилием воли.

"Овеществляюсь, — Он даже заторопился, будто пытаясь кого-то обогнать. Почему-то больше всего было жалко старинный стаканчик в виде русского сапога. — И еще пожалуй?.."

Были еще круглые очки с темными стеклами и блестящей оправой пресловутого "желтого металла", вдруг даже действительно золотой. "Очки богатого слепца", как он их называл. Из всего только их почему-то не было жалко.

"Комплекс Акакия Акакиевича," — Душа вещей. Выжившие вещи, прошедшие с ним до конца. Сейчас он мысленно выбирал, будто заказывал, какой-то минимум их, уцелевших, скрепя сердце, сокращал воображаемый этот прейскурант. Вдруг оказалось, что, благодаря этому жалкому имуществу, он занимал какое-то место в материальном мире. До этого живя, оказывается, только пресловутой духовной жизнью.

Попытки внушить самому себе, что его чулан может еще и уцелел были бесполезны. Ощущение опаздывающего, вернувшееся откуда-то из цивилизованного прошлого, постепенно тускнело. Идти становилось все труднее — нога перестала сгибаться совсем. — "Все, я не на ходу, — Он остановился; боль вытеснила все, ворочалась, скручивая что-то внутри, горело лицо. — Тело, как непосильная обуза. Когда же это кончится?"

Сырой лесной сумрак вокруг. Где-то звучат вопли птиц. Во всем этом лесу нет механизма, предусмотренного для его, Мамонта, спасения. Дальше наткнулся на одинокий подсолнух, семечек в нем не было — в последний раз он проверил это неделю назад. И мысленно сразу приблизился к дому — оказалось, что был к нему ближе, чем ожидал.

Пошли хорошо знакомые, исхоженные, истоптанные места. Водяной буйвол, или, как его называли здесь, корейская корова, брякая жестяным колокольчиком, ходила невдалеке, вдоль зарослей. Равнодушно двигалась, жуя побеги бамбука. Маленькая, отчаянно худая коровка. — "Еда?"

Ствол его винтовки был направлен на жалкий ребристый бок, покрытый коркой высохшей грязи. Держа палец на спусковом крючке, он ощутил, как легко и одновременно тяжело — почти невозможно — превратить эту корову просто в кусок мяса, нужный ему сейчас. — "Нет, не нужный,"-решил он, сразу ощутив облегчение.

"Вот так и жил, никогда не мстил животным… Птицам, рыбам. Мухам даже", — Еле ковыляющий Мамонт уже с полчаса брел через эту поляну. Неестественно медленно приближалась какая-то, лежащая впереди, тряпка, теперь показавшаяся знакомой. Оказалось, что это его одеяло, которым он когда-то так гордился, втоптанное в землю. И дальше — его родное, сырое уже, тряпье, разбросанное в лесу. — "Ну вот, так я и думал…" — Сейчас он понял, что слышит шум ручья. До чулана было совсем близко. Сжал зубы, напрягаясь для усилия, которое почему-то считалось последним.