— Ура-а-а! — пронеслось по окопам.

«Если б сейчас поднять людей и в нужную минуту иметь возможность чуть придержать снаряды, чтобы они точно падали на кирпичный завод», — подумал командир роты. Однако не было ни силы, которая бы в мгновение ока подняла укрытые в окопах отделения, ни такого надежного рычага управления, с помощью которого можно было бы перемещать запланированный огонь. Нужно действовать согласно расписанию, как движется поезд по рельсам до станции назначения. Было еще только 11 часов 10 минут.

«Ч» минус 5». Серия черных ракет. Телефон — «Кукушка». Радио — 88.

Артиллеристы сбросили с себя пропитанные потом рубашки. На темных лицах сверкают лишь белки глаз да зубы в полуоткрытых ртах.

— Заряжай — готово — огонь! — эти отрывистые команды сливаются в одно многосложное слово.

Пустые гильзы, падая, подскакивают на дне окопов и подкатываются под ноги артиллеристов.

— Отбрасывай! Только не руками — обожжешься.

Гаубицы и минометы ведут навесной огонь, пушки бьют прямой наводкой. И наконец раздается многоголосый рокот моторов танков: это вместо «Богородицы» в былые времена перед атакой конницы.

От «Ч» минус 5 до «Ч». Третий огневой налет.

— «Береза» докладывает, что «наковальня» сдвинута на двести метров восточнее придорожного креста.

— Хорошо.

— 3-я рота остановлена огнем из танков и автоматического оружия на высоте Безымянной.

— Хорошо.

Межицан с той минуты, как вернулся от ветряной мельницы на командный пункт, не выпускает трубки изо рта. Сейчас на каждое донесение можно только отвечать «хорошо»: каша уже варится в котле, и тыкать вилкой — не имеет смысла.

Командиры подготовили подразделения бригады и выработали оперативный план. Техники позаботились о броневых машинах и оружии. Снабженцы подвезли горючее, снаряды и хлеб. Политработники морально подготовили бойцов к бою. Теперь все решают солдаты!

Девятый «ильюшин» взмыл вверх, лег на крыло, сделал крутой вираж и вновь занял свое место в строю.

— Я «Ласточка», — раздался хриплый бас в наушниках радиостанции наведения. — Мы кончили. Как работали?

— Работали хорошо, — говорит в микрофон советский летчик, майор. Он стоит у своей автомашины на гребне высоты Ветряной.

— Квока, где ты? — спрашивает по телефону капитан Вонсовский.

— На месте, — отвечает плютоновый. — Ласковский ранен.

Автоматчиков из батальонной разведки маловато, но им удалось достичь восточного склона высоты Безымянной. Сейчас они сидят там, укрывшись в воронках.

— Квока [5] — фамилия звучит как закодированное название, — через три минуты поднимаемся.

— Ясно, — отвечает преемник раненого Волчаньского и сдвигает на лоб каску, чтобы выглядеть суровее.

Кулик и Вонсовский еще ночью решили, что должны помочь 3-й роте: как увидят, что автоматчики идут, тоже поднимутся…

— Берите, берите гранаты! — покрикивает капрал Шопа. — Я не буду за вами носить.

— Мне можно? — спрашивает русская девушка. Из-под каски выбиваются светлые локоны. — Мы — разведчики.

— Можно, — отвечает парень и невольно краснеет. — Конечно, можно. Бери, сколько хочешь. Погоди, я тебе выберу самые красивые…

— Пошли, ребята! — Плютоновый Квока, вылезая из воронки, махнул рукой. — Поможем «коту в сапогах».

Взвод разведки торопится, ускоряет шаг. На гребне высоты разведчики видят, что атакующие уже выскочили из окопов. Капитан Доманьский бежит по насыпи, размахивая автоматом. То здесь, то там прямо у его ног пули поднимают фонтанчики песка.

— Ура-а-а! Ура-а-а! — Этот призыв прорывается сквозь грохот, поднимает солдат из окопов и укрытий.

Танковый снаряд вспахал землю — убит Зигмунт Завильский, ранены Каневский и Ласковый.

— Вперед! — Рота поднялась, бросилась вперед. Солдат гонит ярость, а отлогий склон высоты лишь ускоряет движение.

На территории кирпичного завода рвутся снаряды, лопаются мины из минометов поручника Мотлицкого, но в немецких наводчиков, защищенных броней, они еще не попали. Вот хлестанули пулеметные очереди из немецких танков — ранило плютонового Гачиньского и Патера, упал, сраженный, минометчик Эдвард Раули.

Генерал надевает трехгранный танковый шлем, затягивает тесемку, прижимающую ларингофоны, и говорит иначе, чем обычно, — с волнением и гневом в голосе.

— Пора, ребята. За матерей и сестер! За Польшу! Прямо в морду, чтоб летели вверх тормашками.