Тройной удар был неожиданный и мощный, словно гром в горах, усиленный многократным эхом. От этой картины захватывало дыхание. На высоте Безымянной земля горела белым термитным пламенем. Бомбы расшвыривали высоко в воздух глыбы горящей глины.

«Еще одна такая атака, и от моей роты ничего не останется, — подумал Доманьскнй. — Я туда аккурат на похороны поспею».

Нельзя было медлить ни минуты, и Доманьский, приподнявшись на носки, скомандовал:

— Рота…

«Ч» минус 10». Серия желтых ракет. Телефон — «Ястреб». Радио — 77.

— …вперед! — И прежде чем ракеты достигли высшей точки полета, Доманьский выпрямился над бруствером с поднятым вверх автоматом: каждый командир, поднимающий в атаку необстрелянную роту, какую-то долю секунды чувствует себя одиноким.

Нет, он был не один. Краем глаза Доманьский видел, как поднялись сержант Спруж, хорунжий Ласак (откуда-то из Келецкого воеводства), капрал Гарбяк и Патер (гураль [4] из-под Сонча), Рохманковский с рацией на спине.

Ракеты на мгновение задержались вверху и затем рассыпались. Рота перевалила за насыпь, зашуршала сапожищами по стерне, издавая звук, похожий на тот, когда скребут щетину одной бритвой без мыла. Сержант Чайковский большими прыжками пробежал мимо командира.

— Если нам дадут пинка, пусть называется Утиной Гузкой. Ура-а-а! — закричал он вдруг пронзительным голосом.

И вслед за ним сто тринадцать глоток роты одновременно гаркнули:

— Ура-а-а!

Нет, сто двенадцать, потому что в Колодыньского в этот момент попала пуля. Все это произошло, прежде чем радисты трижды выдали в эфир: «Семьдесят семь», прежде чем телефонисты произнесли: «Ястреб».

«От «Ч» минус 10» до «Ч» минус 5» — непрерывный огонь.

Минометная рота не прекращала огонь. Старшина роты Цинамон и Анфорович мобилизовали всех свободных людей, и даже непослушных шоферов, на подноску снарядов. Били из минометов на максимальной скорости, навешивая по две мины из одного ствола.

— Отбой! — крикнул телефонист.

— Стой! Кончай, черт побери, хватит!

Солдаты, угоревшие от порохового смрада, оглохшие от грохота выстрелов, не сообразили сразу, что от них требуется.

— Внимание! Сосредоточение огня номер два, кирпичный завод…

— Командир просит… — Жук подал трубку.

— Да… Понятно. Сейчас дадим…

— Сейчас дадут, — сказал поручник Метлицкий.

Вместе с Доманьским и его связными они находились как раз на кончике мыска этого сапога, на который походила высота Безымянная. Впереди, в ста двадцати метрах, над глиняными карьерами зеленели кусты. В пятидесяти метрах левее шел бой: это взвод Шабловского, очищая ходы сообщения гранатами, продвигался вперед, но почему-то казалось, что вот-вот он остановится. Еще хлестче стали бить автоматы. От кирпичного завода строчило уже с дюжину ручных пулеметов. Очереди неслись низко над землей, подстригая все на своем пути. Ранило Рублевского и Косиньского.

— Когда дадут?

— Сейчас. Меняют прицел.

— Надо было сразу.

— Надо было.

Будто у самого уха оглушительно ударила пушка.

— Вот тебе и на… — (Два снаряда пролетели над головой.) — Дождались. Эти сволочи уже бьют… — (Четвертый снаряд!)—А наши, противотанковые?…— (Резине выстрелы противотанковых ружей.) — Нет, тоже заговорили… — Доманьский улыбнулся, будто удивленный.

Петр Вельтер вел свой взвод противотанковых ружей сразу за пехотой. Солдаты порядком вспотели. Вместе с боеприпасами на каждого приходилось по четверти центнера груза. Замполит и старшина роты, старшие сержанты Коврыго и Зелиньский, тоже были нагружены, как мулы, ящиками с боеприпасами. Когда стрелки добежали до окопов, Вельтер подал команду: «Ружья вперед!» Бойцы быстро установили ружья, причем одно от другого на таком расстоянии, чтобы вражеский снаряд, если уж упадет сюда, не накрыл всех сразу.

После второго снаряда, разорвавшегося поблизости, бойцы открыли огонь. Мариан Гавлик — совсем молодой, ему и двадцати еще нет, но выдержанный и настойчивый, — хорошо попал: танк сразу задымил. Капник, высунувшись, влепил еще один раз в броню, но и сам схлопотал пулю и опустился на дно окопа. Его перепачканный глиной рот искривился в растерянной улыбке:

— Санитар!

Зелиньский первым подбежал к раненому. Фронтовую закалку он получил еще в сентябре. Познанец родом, он сражался в армии генерала Кутшебы под Кутно, отступал к Модлину, оборонял Варшаву. В то время он был плютоновым. Осмотрев рану, Зелиньский спросил:

— Можешь сам идти? Тогда дуй отсюда, да поживее…

В зарослях лозы над глиняными карьерами перебегали группами гренадеры. Прямо по центру, от выщербленной трубы, стреляя на ходу, наползали еще два танка.

— Гражданин капитан, они готовятся к контратаке.

— Сам вижу. — Доманьский кивнул головой. — Всем во взводы, держите людей в руках! — приказал оп подофицерам, собравшимся вокруг него.

Наконец над головами пронеслась первая волна мин. Четыре из них накрыли немецкие позиции, одна же разорвалась совсем близко.

— Эх вы, стрелки! Один ствол на прежнем прицеле. Ноги повырываю! — крестил своих по телефону Метлицкий.

— Если летчики такие же умники, то они нас прикончат. — Доманьский выхватил у связного ракетницу и одну за другой выпустил вверх четыре ракеты: красную — зеленую, красную — зеленую.

Головной штурмовик послал два реактивных снаряда в зелено-желтое пятно — кирпичный завод и освободил бомбодержатели прямо над головами пригнувшихся и окопах солдат. Темные сигары секунду преследовали самолет, затем со свистом отстали и, описав дугу, скользнули вниз, взметнув фонтаны воды и пламени в глиняных карьерах.