А потому ничто не оставалось статичным.

Смерть Халлгрима Хелльгрена и «Евридики» Гюндерсен — не результат какой-то целенаправленной режиссуры. Их убила взрывная сила, подчиненная требованиям момента. Такие моменты присущи всем формам бытия. К счастью, очень редко дело доходит до убийства. Даже самое предумышленное, разработанное во всех деталях убийство — сумма таких моментов.

Старший следователь закрыл глаза. У него было молодое, почти детское лицо. Эйфорический ток поднял его руки и направил их к внутреннему карману. Близился момент, который с необоримой силой приведет к полной нейтрализации виновных. Его люди начеку и только ждут приказа.

Он положил на скатерть сложенный вчетверо лист бумаги.

На листе было написано три имени.

Двух убийств довольно.

Один человек воскреснет.

Ноль и ничто вовсе не равнозначны.

Следующий поступок Фредрика был настолько смелым, что после он и сам не понимал, как среагировало его тело.

Несколько секунд он пристально смотрел — не на дуло пистолета, а на лицо мужчины. Потом медленно закрыл дверцу машины, повернулся кругом и решительно зашагал прочь. Дошел по тротуару до перекрестка, дождался зеленого света, пересек улицу и увидел людей, ожидающих трамвая. Почти не хромая, спустился к остановке и смешался с толпой.

Без Рыбы, подумал он. Его имя. То, что надо. Он снова становился невидимкой.

Словно он знал наперед, что этот мужчина не станет стрелять. Не может из такси — водитель будет свидетелем, не может на улице с оживленным движением, не может в Сместаде, не может в Осло, его родном городе. Не может— и все тут.

Или все дело в лице за пистолетом? Фредрик успел рассмотреть. Это не было лицо убийцы. Интеллигентное, даже мягкое. И взгляд — не угрожающий, скорее просящий. Фредрик нисколько не рисковал, когда повернулся и пошел к перекрестку. Совсем не чувствуя страха.

И все же.

Он ровным счетом ничего не знал о людях, участвующих в игре, где он был главным призом. Редко на лице убийцы написана жестокость. Никакой портрет, никакая карикатура не способны точно сказать, какие именно силы заставляют преступить грань — спустить курок пистолета и выстрелить в человека.

Фредрик восхищался сам собой и, словно во хмелю, почти не хромая и не чувствуя боли, вошел в трамвай и сел на свободное сиденье.

Человек с пистолетом был одного возраста с ним. Прическа напоминала шевелюру одного из тех, которые сидели в «мерседесе» с немецкими номерами. Уж не сглупил ли он, убегая от тех, что одурманили его и увезли из квартиры фрёкен Хауге? Don't move. Get a cave, stay there and don't move.

He от этих ли людей исходило предупреждение, записанное автоответчиком? Его призывали найти укрытие и не покидать его? Он не послушался, тогда они решили сами действовать?

Все новые вопросы. Чем дальше он забирался в эти дебри, тем больше абсурда. И не за что ухватиться, в голове так же пусто, как было в ту минуту, когда он наклонился и поднял камень, убивший Халлгрима.

Дикке. Предводительница хяппи мертва.

Странное совпадение, что именно она сидела в кресле холодная, безжизненная. Хяппи, с которыми он нечаянно столкнулся, получили приказ держать его в постели, пока его не обработают… Каким образом она очутилась в квартире фрёкен Хауг?

Случайности? Или же есть какая-то связь, он не видит чего-то, что должен бы видеть?

Жуткое ощущение, страх, который он испытал в той квартире. Страх, который парализовал его. И он знал, что в любую минуту может вновь испытать этот страх: рука, готовая сжать его сердце, никуда не делась.

Четыре капельки крови на лице и шее Дикке.

Фрёкен Хауг исчезла. Это онаубила царицу роя?

Дикке мертва. На очереди был Дрюм. Одно он знал совершенно точно: камень под шоссейным мостом повесила не фрёкен Хауг. В это время она сидела за прилавком с сувенирами в Национальной галерее.

Без Рыбы вышел из трамвая у Национального театра.

Угрюмый, но все еще возбужденный после столь удачно окончившегося лицезрения пистолетного дула, он сел на край фонтана у газетного киоска.

Чем заняться теперь? Он не видел никаких осмысленных шагов, а потому решил махнуть рукой на все и уделить внимание собственному телу с его болячками. Встал и спустился наискось к кафе «Театральное».

— Резиновые сапоги? — осведомился гардеробщик, принимая пальто.

— И шерстяные носки, — ответил Фредрик, отгибая одно голенище.

— Верно, на улице холодина, — кивнул гардеробщик, одобрительно глядя на обувь Фредрика.

Фредрик спустился в туалет. Зеркало не стало льстить: серое лицо, тени под глазами, запекшаяся кровь на ободранном подбородке, негнущееся распухшее запястье.

Он спустил брюки, чтобы взглянуть на бедро, и даже вздрогнул. Красное пятно разрослось, и в центре его проступали капельки крови.

— Что за чертовщина!

Мышцы болели от паха до колена. И он вновь почувствовал страх. Откуда это ранение, к тому же такое необычное? Настолько необычное, что его затошнило.