Шрифт:
Он поднял его и скрылся в глубине сада.
– Где же учитель-то?
– кричала Фекла Ниловна, бегая по столовой, раскрасневшись и запыхавшись… - Где же он? Зачем же я его пригласила? а? что?.. Сколько девиц не танцует… кавалеров мало… Не видал ли его кто? а?
– И ее здесь нет, - сказала на ухо Фекле Ниловне дочь бедных, но благородных родителей, многозначительно улыбаясь.
– Что? а? ее нет? Мм! Видно, не на шутку завелись у них шуры-муры… И стыда нет, - еще ни слова бы не сказала, если б там где-нибудь втихомолку… а то при гостях, на бале так изволит вести себя… Бедный муж!..
ГЛАВА IX
Праздник Феклы Ниловны имел важные следствия… Во-первых, на этом празднике франт-заседатель по уши влюбился в дочь бедных, но благородных родителей, узнав от глухой помещицы, что за нею дадут сорок тысяч приданого (Фекла Ниловна всегда прибавляла вдвое). Во-вторых, после этого праздника уже не один уезд, а целая губерния заговорила о связи Ольги Михайловны с учителем. Все кричали:
– Этакого у нас еще и примера не бывало… Добро бы завести связь благородную, а то с кем!.. Убила бобра!
– Да что-с? я сам был очевидным свидетелем-с, как они в саду целовались.
– Неужели?
– Точно-с; а она ему сказала: клянусь, говорит, тебе в вечной любви… Это я слышал своими ушами-с.
– А мне так рассказывали, что Антон, дворовый человек Петра Александрыча, - он еще при покойнике был камердинером, такой славный и верный слуга, - подкараулил их в леску… знаете, лесок-то, возле самой Долговки. Вот, знаете, и подкараулил… да вдруг и выскочил из-за куста. Она бежать, а Антон на молодчика-то с дубиной, да таки препорядочно отвалял его.
– Удивления достойно, как держит Андрей Петрович у себя в учителях такое, можно сказать, безнравственное существо…
– Добру научит детей его!
– А я наверно знаю, что учитель-то хотел ее увезти на бале у Феклы Ниловны, и тройка стояла у въезда в деревню; уж он, знаете, и в телегу ее посадил, - мой человек это видел и первый поднял шум; тут прибежали, их схватили, да и назад привели.
– Не так изволите говорить… Тройку-то имел он неосторожность поставить у самого дома и побежал за своей возлюбленной, у них заранее было все решено. А она вдруг заупрямилась. "Не хочу", - говорит, а он, не говоря ни слова, вынул пистолет из кармана, да и говорит: "Застрелюсь!" Она испугалась и вскрикнула. А на крик-то прибежали люди, и все узнали, в чем дело.
– Она нанесла бесчестие всему уезду.
– Нет-с - целой губернии.
– Скажите, батюшка, лучше - всему женскому полу…
Около года Ольга Михайловна была предметом постоянного и всеобщего внимания. Только что и говорили об ней, как будто целой губернии решительно нечем и некем было заняться, кроме ее.
Только Прокофий Евдокимыч отвлек на минуту от нее всеобщее внимание: сначала продажею всех своих деревень за необычайно дорогую цену и потом своею смертию…
– Господи боже мой!.. и кому он оставил свой несметный капитал?
– Кому!
– и сказать стыдно!
– Вот в чьи руки переходят дворянские денежки!
– А сколько у него, батюшки мои, щенков-то было?
– Видимо-невидимо!
– Я чай, и умер-то, греховодник, без покаяния… Говорят, у него зарыты были мешки с золотом и с серебром под избой, где он жил…
– И все это пошло прахом. А копил целую жизнь!..
– А знаете ли, что на бедной Прасковье Павловне лица нет - так мучится.
От кого?.. От чего?.. Что такое?
– Разумеется, от кого, от своей невестушки. Ей ведь известно, что все мы знаем, как та отличается. Каково же ей это сносить? Ведь она ей не чужая. Сердце-то болит!
– Как же? ведь невестка… Жаль! потеряла себя, совсем потеряла, и в таких молодых летах! Худо без правил жить…
– Нечего и жалеть об ней, признаться…
– Отчего же?
– Она всегда важничала: так и показывала всем, что из столицы приехала.
– Я прошлый год ее встретил - кланяюсь, а она хоть бы для смеху головой кивнула.
– А я спросила у нее месяца три назад: "Почем у вас, милая Ольга Михайловна, материя на платье?" Она самым сухим образом отвечала: "Не знаю-с". Уж поверю ли я, чтоб она не знала почем? Просто: не хотела отвечать.
– А меня хоть бы когда-нибудь пригласила к себе…
– Правда, что не стоит и жалеть ее!
И все решили, чтоб Ольгу Михайловну и не принимать, и не приглашать, и не говорить с ней, и не подходить к ней…
– Твое имя страдает, голубчик!
– кричала Прасковья Павловна сыну.
– Что ж ты не примешь никаких мер? отчего же не призовешь ее и не объяснишься с нею. Я не хочу ей ни полслова говорить… Мне сказали верные люди, что она и без того всем кричит, будто я притесняю ее, убиваю… Я ее притесняю!