– Видите ли, – кашлянув, сказал директор, – я, может быть, слегка поторопился, обнадеживая вас насчет работы. Все не так просто. Если вы меня понимаете.

Последнее он произнес доверительно-многозначительным тоном.

– Нет, я вас не понимаю, – неожиданно для самого себя обрубил Кроня. Он почувствовал, что стремительно теряет самообладание и скоро начнет хамить. – Или не желаю понимать.

Однако у директора, похоже, тоже были проблемы с терпением.

– Ну, если вы не понимаете, то тогда мы просто теряем время. Извините.

– Нет, подождите, – истерично взвизгнул Кроня. – Я бы все-таки хотел понять, что происходит. Две минуты назад все было хорошо, но стоило мне назвать свою фамилию, как вы вдруг пошли на попятный.

– Простите, но я не обязан перед вами отчитываться, – отрезал директор. – Если вы не понимаете, в каком районе находится наша школа и какое важное значение для нас имеет. – Тут директор запнулся, подыскивая нужное слово. – Э-э-э... принадлежность человека... э-э-э... причастность человека к... Вы должны понимать! – неожиданно закончил он фразу, видимо, отчаявшись сформулировать ускользающую мысль.

После этого в трубке раздались короткие гудки.

Кроня почувствовал, что медленно сходит с ума. Зловещая тень гогочущей толпы в сберкассе, уже было начавшая скукоживаться и бледнеть, вдруг расправила плечи и нагло вытеснила собой разноцветный мир мелких радостей. «Получил наши деньги, иди, отдай своей Гюльчатай» – последняя и потому врезавшаяся в кору головного мозга фраза в сберкассовской очереди поминальным колоколом загудела в Крониной голове.

Он швырнул трубку и, вскочив со стула, начал в бешенстве метаться из угла в угол. От такой встряски невыносимо заныла спина, которую он так и не залечил с момента приезда. Застонав и схватившись за скулу, Кроня снова бросился к справочнику района и, найдя телефон ближайшего медицинского центра, набрал нужный номер. Можно было бы пойти в обычную поликлинику, но государственным учреждениям он не доверял.

– Я бы хотел записаться к вам на прием, – сдерживая переполнявшие его эмоции, глухо сказал Кроня.

– Ваша фамилия?

– Опять?! – завопил он так громко, что из соседней комнаты раздался скрипучий голос отца:

– Что случилось, Кроня?

– Простите, – продолжил женский голос в трубке, – вы не могли бы назвать ваши имя и фамилию?

– Аринбеков Кирилл, – мотая головой из стороны в сторону, то ли от душевной, то ли от физической боли, сказал Кроня.

– Извините, но мы не можем вас принять, обратитесь в другой центр, – равнодушно ответила девушка в трубке.

– Что значит «не можете»?! Что значит «не можете»? И почему я должен обращаться в какой-то другой центр? Я здесь живу, в конце концов!

– Именно поэтому я и советую обратиться в другой центр.

– Ну хорошо! Тогда я обращусь в 14-ю поликлинику. Вы не боитесь, что так растеряете всех клиентов?

– Не советую, – ответила девушка.

– То есть? – опешил Кроня.

– Не советую обращаться в 14-ю, вас там не примут.

– Откуда вы знаете?

– Потому что она находится в нашем районе.

– Это что, из-за фамилии? Я вас спрашиваю! Ну хорошо, я им скажу, что моя фамилия Иванов!

– Зря, – все таким же равнодушно-сухим голосом произнесла девушка, – они все равно попросят предъявить паспорт. Всего доброго.

И повесила трубку.

– Что случилось, Кроня? – снова раздался голос отца.

Кроня в очередной раз швырнул трубку и влетел к отцу в комнату, словно только и ждал окончания разговора.

– Ничего не случилось! – завопил он срывающимся голосом. – Кроме того, что я вдруг превратился в инвалида пятой группы!

– Инвалидами пятой группы когда-то называли евреев из-за пятого пункта, а именно графы «национальность», – с расстановкой ответил отец, опуская газету, которую он до этого, видимо, читал. – Когда это ты успел стать евреем?

– Да при чем тут евреи?! – закричал Кроня. – Я второй раз за неделю сталкиваюсь с тем, что моя фамилия кого-то не устраивает. И эти кто-то – самые разные люди!

– Когда-то я тебе предлагал взять мамину фамилию, но ты отказался.

Спокойствие, с которым отец произнес эту фразу, только подлило масла в огонь.

– А почему я должен был брать мамину фамилию?! – отчаянно зажестикулировал Кроня. – Меня вполне устраивала «Аринбеков». До того самого времени, как я вернулся в Москву и начал подвергаться какой-то обструкции.

– Обструкция – это намеренный срыв какого-то мероприятия в знак несогласия с чем-либо, – невозмутимо поправил отец. – Ты, видимо, имел в виду остракизм.