– Ну, – сказал диссидент, грозно вращая глазами, – чего надо? Если зря разбудил – убью. Я час назад лёг. Статью писал.

Николас сплёл пальцы в узел.

«У меня было много времени, чтобы подготовиться к беседе, – подумал он, – но я всё равно не готов к ней».

– Рэй сбрендил на радостях, – продолжал Зондер, уставившись поверх головы Николаса в невидимое тому окно. – Давайте, говорит, товарищи, амнистию объявим. Только амнистии нам не хватало. Ну что? Ник, излагай.

– Макс, – проговорил тот, – плохие новости.

– Ясно, что не хорошие. – Доктор отхлебнул из своей юбилейной бочки. – Хорошие могут подождать до утра. Что случилось? Ты бледный как мышь. Но ты постоянно такой, поэтому я ни о чём догадаться не могу.

Углы Николасова рта дёрнулись: он представил себе бледную мышь и заключил, что действительно выглядит не лучше.

Доктор вздохнул.

– Что, – флегматично предположил он, – Акена передумала? Выдвинула новые требования?

– Нет.

Зондер ухмыльнулся:

– Война началась?

– Нет, – ответил Николас почти с облегчением. – Пока нет. Я о мантийской интервенции.

Доктор приподнял брови, чуть помедлил и кивнул.

– На Сердце Тысяч? – мягко уточнил он; на лице его выразилось, что он уже уловил суть и хочет только помочь Николасу собраться. – На Циа?

– На Циа. Макс, личность интервента…

Зондер снова кивнул, не спуская с него глаз. Николас набрал воздуху в грудь и проговорил – раздельно, дёргано, тихо:

– Настоящим мантийским агентом на Циа был Эрвин Фрайманн.

Зондер моргнул.

– Что? – тихо переспросил он, нахмурившись.

– Его зовут Алзее Лито, – выдохнул Николас. – Он природный мантиец.

И Доктор не изменился в лице. Известие как будто совершенно не взволновало его, он только деловито похмыкал, в рассеянности облизал губы и потёр бритый затылок. Николас смотрел на него, беспомощно моргая. Время шло, счётчик в углу экрана листал секунды и показывал растущую стоимость сеанса (неактуальную, потому что связь теперь оплачивал Неккен), а Доктор молчал. Ожидая ответа, Николас задержал дыхание; ответа всё не было, и в глазах у него поплыло.

– Человеку свойственно ошибаться, – сказал наконец Зондер и неожиданно спросил: – Ник, как ты себя чувствуешь?

Тот опомнился и судорожно втянул воздух в лёгкие. Зондер заглянул ему в глаза, насколько это позволяла голограмма. Лицо Доктора выражало профессиональную заботу и человеческую печаль. «Он так держится, – подумал Николас со смешком, – словно его это вообще не волнует… Впрочем, он всегда так держится».

Но Доктору он по-прежнему верил. Пусть знания Зондера-ксенолога не выдержали проверки боем, в других сферах компетенции его авторитет оставался неколебимым.

– Я не знаю, что делать, – сказал Николас.

Макс покачал головой.

– Я спросил, как ты себя чувствуешь.

Николас помолчал. Губы его болезненно искривились. Некоторое время он колебался, а потом честно ответил:

– По-моему, я уже умер.

– Это неправда, – негромко сказал Доктор. – Ты жив. Знаешь, Арни прав. Пока нам на голову не падают астероиды, ничего страшного не происходит.

– Макс… – через силу выговорил Николас. Его снова начинало трясти, мука подступала с удвоенной силой, – Макс, вы не понимаете. Мы ему доверяли. Абсолютно. И я…

– Да, да. – Доктор отмахнулся, как будто услыхал банальность. – Ник, это нормально. Природный мантиец и должен внушать абсолютное доверие. Я тебе больше скажу: я даже тебя подозревал. Слишком уж ты мне нравился. Умный, честный, надёжный. Мантиец мантийцем, – и Зондер ободряюще улыбнулся.

«Что?» – беззвучно переспросил Николас, а потом просто уставился на Доктора круглыми глазами.

Он ожидал какой угодно реакции, только не этой. Он совершенно перестал понимать ход мыслей Зондера.

– Дело не в том, – как ни в чём не бывало продолжал Доктор, – где мантиец и кто мантиец. Дело в том, что мантийская система воспитания в данный момент на Циа не применяется нигде, и даже отдельные её элементы замечены только в двух или трёх деревенских школах. И симпатий к Манте никто на Циа не питает. Честно сказать, Ник, я склонен верить Эрту Антеру. Всё это время на Циа находился интервент, но интервенции нет уже очень давно.

«Что? – повторил Николас. – Так что же, значит…» Движение мыслей совершенно прекратилось, словно натолкнулось на какую-то преграду. Николас открыл рот да так и остался сидеть дураком. Доктор любил ломать стереотипы, только делал это с размаху и не соблюдал технику безопасности, и человеколюбия ему не хватало, несмотря на медицинскую специальность. В происходящем было что-то очень хорошее и очень плохое одновременно, но суть его Николас не мог ещё уловить.