Эрвин подошёл и поцеловал откинувшегося к нему Николаса в макушку, потом в губы. Манипулятор поставил на журнальный столик чашку кофе. Эрвин попросил у ИскИна вторую, у Николаса – разрешения закурить и уселся в кресло напротив.

«Каждый раз как заново вижу, – мысленно сказал себе Николас, – насколько он всё-таки красивый человек. Удивительно».

Эрвин заметил его взгляд и недоумённо наклонил голову к плечу.

Николас улыбнулся.

Фрайманн был бос, в одних брюках от полевой формы. Он потянулся, упираясь затылком в спинку кресла: на животе и груди выделились чёткие сухие квадраты мускулов. «Как конфеты в коробке», – подумал Николас. Во рту стало сладко, тело горячо дрогнуло и напряглось, и он подумал, что затащит Эрвина в постель, не прямо сейчас, но через полчаса. Да, через полчаса.

Эрвин закурил. После первой затяжки он задержал дыхание, потом выпустил дым через ноздри, глядя в сторону.

– Завтра летим на Сердце? – спросил он.

Николас взял со стола чашку, отпил глоток.

– Да, – ответил он. – Утром прислали договора для ознакомления. Если не будет сюрпризов… Всё будет хорошо.

Эрвин подумал.

– А Совет? – сказал он. – Неккен подписывает с нами договора, но для Совета Двенадцати Тысяч мы всё ещё вне закона. Как это?

– Законопроект уже подготовили, – ответил Николас и усмехнулся: – Послезавтра проголосуют и примут. Не знаю, какие числа Неккен проставит на этих договорах… Но они могут себе позволить. В Совете болтают, в Неккене делают.

Эрвин неодобрительно пожал плечами.

– Я слышал, – сказал он, – что Совет – марионеточная организация. Но не знал, что до такой степени.

– Тикуаны, – допив кофе, Николас развёл руками. – Неккен – это маска, которую надела империя. Под маской она всё та же.

Эрвин промолчал. Он о чём-то задумался: неподвижный взгляд его устремился в пространство, лицо стало совершенно невыразительным. Манипулятор поставил перед ним чашку, но у него даже зрачки не дрогнули. Минуту спустя Фрайманн наклонился вперёд и сплёл пальцы между колен.

И Николас почувствовал смутную тревогу.

Что-то было не так.

Фрайманн всегда отрешался от окружающего, когда размышлял. Сейчас он выглядел спокойным, очень спокойным, невозмутимым и безмятежным… Таким спокойным он бывал, когда ему предстоял бой. Чем тяжелей и опасней ставилась перед ним боевая задача, тем спокойней он становился. Николас невольно выпрямился в мягком кресле: мышцы напряглись. «Что это, – настороженно подумал он, – почему?» Вспомнилось, что Эрвин сегодня на тренировке отрабатывал не удары, а психотехники… Ки-система обостряет экстрасенсорные способности, мастер может всецело доверять своим предчувствиям. Николас взглянул на него с тревогой. «Эрвин, – безмолвно спросил он, – что ты предчувствуешь? К чему ты готовишься? Что ещё нас ждёт?»

Фрайманн сидел неподвижно. Николас чуть помедлил, поднялся, обошёл стол, сел боком на ручку кресла и положил ладонь Эрвину на плечо. Огладил его по стриженой голове, потом наклонился и обнял за шею.

– Эрвин, – тихо спросил он, – что может случиться?

Тот моргнул.

– Завтра?

– Да, – беспокойно сказал Николас.

Фрайманн выпрямился – чуть быстрее и резче, чем следовало бы.

– Всё будет хорошо, – поспешно повторил он Николасовы слова, – если не будет сюрпризов.

На миг повисло молчание. Николас прижался щекой к щеке Эрвина, поцеловал, не разжимая губ. Эрвин уставился в пол. «Ему тяжело, – подумал Николас. – Я чувствую, это как туча над сердцем. Что тут гадать, всё понятно… И если я не хочу лгать, мне лучше не говорить ничего».

– Эрвин, ты думаешь о войне?

– Да.

Николас подавил вздох.

«Если бы я мог, – подумал он. – Почему только ты меня успокаиваешь, железяка… Почему я не могу ответить тем же, стать опорой, дать уверенность. Я ничего не могу сделать для тебя».

Он мог только не лгать. Не спрашивать ни о чём. И признавать за Эрвином право молчать.

Сердце Тысяч встретило их мелким дождём. Время было слишком раннее. Через час или два метеорологи должны были разогнать облака, чтобы к обеду прогрелась вода озёрных и морских побережий. В обед клерки Неккена отправятся отдохнуть, природа должна быть готова к этому.

Но сейчас дул ветер, сыпала морось. Небо было белым и серым, лишь кое-где проглядывали лоскутки голубизны. В унимобиле Йеллена было почти уютно. ИскИн предложил прослушать выпуск утренних новостей, Николас согласился, но громкость убавил почти до нуля – голос диктора превратился в убаюкивающий звуковой фон. Время от времени Николас улавливал обрывки фраз. Шёл скучный репортаж о какой-то школе, чуть ли не военизированной школе, с восторгом говорилось о традициях, берущих начало едва ли не на самой Земле… Потом прозвучало знакомое имя, и Николас глянул в экран.

Нет, конечно, вспоминали не императора. Впрочем, вот и ответ, зачем понадобилась эта школа в утренних новостях… По экрану, по зелёной лужайке, разбитой неведомо где, проходили дети царствующего гендиректора: Джон-Роэн, Алан-Кристиан и Роэн-Лайам Тикуаны. «Любопытно, – подумал Николас, – кто из них сын Йеллена. Должно быть, второй». Принц Кристиан был красивый гибкий подросток с весёлым, располагающим к себе лицом. Принц Джон, уже взрослый мужчина, необыкновенно походил на прадеда и оттого внушал больше доверия, чем игривый Алан. Белокурый невзрачный Лайам был как надколотое яйцо, из которого ещё неизвестно, кто вылупится – то ли цыплёнок, то ли тираннозавр…