Про себя Мишка отметил: дело, значит, не в сроке а в цене...

Мишка сделал все, как велел Геннадий. Хоть и жалко было часики — «Полет», противопыльный, противоударный, на семнадцати камнях, со светящимися стрелочками. Жалко, но брат зря советовать не станет, он всегда знает, что делает.

Это был один из первых «уроков», которые Мишка получил от брата, только что возвратившегося из очередной длительной отлучки. Потом были и другие. Десятник давал их как бы мимоходом, но «учил» основательно и повиновения требовал беспрекословного.

— Дуриком пусть дураки и попадаются, — любил приговаривать.

И случай подтвердил Мишке, насколько прав Геннадий. Два его приятеля «взяли» кондитерский киоск неподалеку от Оборонной. Там были только конфеты, печенье, булки, всю выручку продавщица унесла с собой. «Брали» они его просто и бесшабашно — ломиком вы вернули замок. На следующий день королями ходили на стометровке, угощали всех знакомых девочек шоколадом. А еще на следующий день их арестовали, после суда — в колонию. Когда Мишка рассказал об этом брату, тот только сплюнул:

— Щенки. — В глазах мелькнули и погасли злые искорки: — Ничего, их там обучат почище, чем в университетах. — И без всякой видимой связи спросил: — Ну а ты?

— Чего я? — не понял Мишка.

— Долго будешь со своими мальцов обирать?

Мишка и его приятели обложили нескольких ребятишек из тех, кто послабее, данью: каждый день — двадцать копеек. Ребятишки отдавали безропотно. Кому охота быть избитым? А Мишка не церемонился, с компанией встречал очередную жертву на пути из школы домой или возле кинотеатра, или во дворе, сам не бил — поручал это другим. Те усердно «обрабатывали» строптивых, демонстрируя перед Мишкой рвение и лихость. Благо им это ничем не грозило, так как мальчишки, боясь новой расправы, дома ничего не говорили.

— Прекрати, — потребовал Геннадий. — Все это мелочи, мараться не стоит. Поставят на учет в милиции, а это уже как хвост пришили: куда ни кинешься, он за тобой волочится.

Десятник оберегал младшего брата от «случайной» уголовщины, намекая, что впереди ждут настоящие дела. Какими они будут, он никогда не говорил. Мол, придет время — узнаешь.

После первой отсидки Геннадий налил в первый раз Мишке водку, выпил с ним как с равным. Мишка быстро опьянел, и брат определил: жидковат, надо повременить. Потом Мишке случалось выпивать и со своими приятелями, и со взрослыми, которым нравилось, что малец лихо опрокидывает рюмку. Со временем малец подрос и наловчился одним ударом сбивать с ног взрослых парией. Сеня Губа подарил ему нож с пружиной — если нажать на узенькую полосочку, вмонтированную в рукоять, молниеносно, с сухим треском выскакивало лезвие. Брату подарок понравился, но Мишку он предупредил:

— Из кармана не вынимать, не трепаться. Это крайний случай, понял? Самый крайний...

Брат не раз говорил, что будущее дело должно быть тихим, бесшумным и чтоб на всю жизнь.

— С перышками-ножичками я давно завязал. Хорошо, что тот бобер выкарабкался, не то бы гнить мне на полатях до конца жизни.

На полатях — значит на нарах в бараке где-нибудь там, где очень близко сходятся параллели и меридианы.

А «бобер», как догадывался Мишка, — это тот человек, за грабеж которого Десятник получил второй срок. Как это произошло, брат не распространялся. «Все хотят знать подробности, — крепко выпив, бормотал он, — а за подробности годочки набрасывают».

Бутылки стояли на столе уже пустые, Сеня Губа качался на стуле, слезливо объяснял Десятнику, за что он его любит.

— Эх, мало взял, — сокрушался он. — И ведь была, эта, мысль — сразу килограмм...

— Хватит, — сказал Десятник. — Тебе завтра за баранку.

— Это точно. К утру буду как стеклышко. Я, Гена, о твоему совету в передовики выбьюсь! А чего? Вкалывать умею.

Сеня потянулся к гитаре, запел слезливое, тоскливое, про загубленную жизнь, этапы, дальнюю дорогу «под похоронный стук колес».

— Не вой! — оборвал Десятник. — Здесь тебе не «малина». Что соседи скажут? И так косятся — каторжанин.

Десятник, как всегда, был прав. Клеймо отпетого уже прочно прилепилось во дворе и к Мишке, хотя пока ни в каких колониях бывать ему не довелось. И эта незримая мета возвышала Мишку в собственных глазах и в глазах пацанов, которых он сбил в тесную компанию, наводящую тоску на жильцов дома и на родителей аккуратных мальчиков и девочек. Стоило Мишке с кем-нибудь заговорить, как бдительная мамаша уже кричала с балкона:

— Вадик, домой!

«Будто я прокаженный», — думал Мишка и наливался яростью, презрением ко всем этим благополучным, «нормальным», как говорили учителя в школе. И еще крепла его привязанность к брату, столько испытавшему, а относившемуся к Мишке как к равному. Иногда только становилось тоскливо: ну почему у него все по-другому, не так, как у всех? Было жалко себя, а больше всего — мать: она и с Геннадием горюшка хлебнула. Но такие мысли быстро проходили, и снова Мишка столбом торчал на перекрестке, приходил домой за полночь, иногда в синяках.