Как бы ни душила ревность, но Паулинину неразборчивость он мог простить: что с нее возьмешь, глупой легкомысленной бабы? Куда тяжелее было выдержать приглушенные мамины охи — именно мамины. Когда мама оставалась мамой, а отец — все тем же ненавистным соперником. Охи эти совсем не были похожи на Паулинины сладострастные вскрикивания. Паулине, вне всякого сомнения, нравилось, что с ней вытворяли. Маму — Вадим чувствовал это — отцовы притязания напрягали. А может, ему просто хотелось, чтоб было так? Хотелось. Очень хотелось. Наверняка мама отдается отцу без удовольствия. Она всего лишь выполняет супружеский долг. Терпит через силу — недаром ведь так тяжело вздыхает. Она ни в чем не виновата. Виноват отец — вечно голодная, ненасытная скотина, насилующая маму.

Странно было ловить себя на мысли, что маму Вадим любит значительно больше Паулины, хотя сама постановка вопроса казалась бессмысленной. И тем не менее. Паулина — доступная развратная женщина. Мама — святая. Святая и недостижимая во всех отношениях.

Много лет прошло с тех пор, как Вадик оконфузился со своим 'краником'. Много лет игры в красоту оставались под запретом — мама даже не вспоминала о них, будто и не было никогда их замечательных невинных шалостей. Теперь красотой она занималась в ванной комнате: брала с собой взбитую сметану, и закрывала дверь на задвижку. Вадиму оставалось лишь представлять, как она обмазывает нестареющее свое тело, как сама себя массирует… Но представлять и вспоминать — совсем не то, что самому участвовать в игре, от которой замирает сердце.

Ему не хватало этих игр. Не хватало близости. Не с Паулиной, нет — надолго он теперь без нее не оставался. А мама день ото дня становилась недоступнее. После конфуза она еще целовала Вадима в губы. Но это было уже не то: едва коснувшись сына, тут же отшатывалась. Получался не поцелуй, а ничего не значащий пустячок. Такие поцелуи не несут ничего, кроме оскорбления. Но и их вскоре не стало: не считать же поцелуями банальные 'чмоки' в щечку, да и те два-три раза в год — в дни рождения да на восьмое марта.

Ушли в прошлое и тесные их объятия, когда под ладонью Вадима трепетала чувственная мамина спина. Даже взгляды ее — и те изменились, стали более сдержанными. Он ластился к ней, а она отстранялась все дальше, раня сердце и эго.

У Вадима теперь была Паулина. А мама, хоть и была рядом, превратилась в мечту, в идола.

Зато у отца была и Паулина, и мама. Но что он, чурбан, понимал в женщинах?! Он ведь не ценил ни ту, ни другую. Брал, но ничего не давал взамен. Не любил. Не берег. Потреблял.

Одна радость: все реже отец потчевал маму перед сном рюмкой водки. И без водки терзал уже не так часто. Возраст. Вадим потирал руки: так тебе и надо, старый козел!

Хотя не такой уж и возраст, чтоб напрочь забыть о телесных удовольствиях: некоторые и в более старшем возрасте умудряются наследников 'строгать'. Так что поводы для ревности у Вадима оставались существенные.

Как он мечтал, чтоб отец превратился в импотента! А лучше вообще к праотцам отправился: там ему, злобному солдафону, самое место.

И вновь мечта сбылась. Да так сбылась, что лучше б уж не сбывалась. Наполовину. На первую половину: мужиком отец быть перестал. Стал инвалидом: кондратий в глотку вцепился крепко.

Потекла безрадостная для всех жизнь. Вадиму и раньше было не слишком сладко: то Паулинины выкрики из-за стены, то мамины сдержанные охи. Но тогда у него была отдушина: пару-тройку раз в месяц ему перепадало от щедрот. Не хватало мамы, но Паулина компенсировала недостачу хотя бы частично.

Теперь Паулина оказалась такой же недоступной, как и мама. Хоть кричи, хоть в петлю лезь — никакого выхода.

Оставалось искать утешения на стороне. Вадим несколько раз пробовал забыться в объятиях ровесниц. Недостатка в доброволицах не испытывал: только свистни — девки валом бегут на симпатичную мордашку. Однако результат каждый раз был плачевным: не реагировал 'краник' на посторонних дам, как бы те ни старались.

Мучительны были такие провалы Вадиму — ужасно стыдно мужчине чувствовать половую беспомощность, пусть даже знаешь, что больше не встретишься со свидетельницей своего позора. А потому эксперименты пришлось прекратить: чужая баба — не выход. Ему нужна только мама. Или Паулина. Но никто другой.

Ирония судьбы — двадцать два, а он уже практически евнух.

Не сказать, что без секса невозможно прожить. Возможно. Наверное. Даже когда тебе чуть за двадцать. Нужно только сделать так, чтобы не было рядом объекта страсти. А в самом крайнем случае, когда уж совсем невтерпеж, использовать собственные руки. Главное — не видеть маму. Тогда, наверное, будет легче.

Вадим снял квартиру. Попробовал жить вдали от мамы. Но в первую же субботу примчался к ней: лучше видеть, но не иметь возможности прикоснуться, чем не видеть совсем.