Перявощик, а ты перявощик, ты скажи мне, девчоначке,

Что возьмешь за перявоз? Что возьмешь за перявоз?

11.

В больнице, когда ему стало получше, Андерс тоже играл иногда по ночам в восстановление материи. Но теперь он воскрешал из небытия уже одежки своих детей. Почему-то первой выплыла пижамка Фреда – как раз того их с Ларсом возраста, четыре года назад, когда они начали запойно читать. Это была салатно-зеленая фланелевая пижамка в белых слониках. Каждый слоник держал хоботом темно-зеленый мяч. У Ларса пижамка была голубая, вспомнил Андерс, где каждый белый слоник держал хоботом синий обруч.

Однако пижамка Ларса была уже не в счет. Именно ночная одежонка Фреда дала толчок памяти, из которой, без каких либо родовых схваток, возникло воспоминание.

…Четырехлетняя Ирис осталась в своей спальне под присмотром матери, а он направился к мальчикам.

«Почитай, папа, почитай!» – запрыгали в своих кроватях Фред и Ларс.

«Немедленно ложитесь! – сказал Андерс. – Вы уже взрослые. Завтра рано вставать».

Он услышал свой голос словно со стороны. Звук был очень похож, как ни пытался Андерс себя обмануть, на материнский – только, разумеется, несколькими тонами ниже.

Он увидел такой же воскресный вечер, с его неизбывной тоской и страхом понедельника – этими обязательными составляющими краткого выходного дня, которые особенно сильны в воскресенье утром, а к вечеру как раз сглаживаются: нет смысла страшиться неизбежного. Ему вдруг стало невыносимо тошно от простой и ясной мысли, что, желая того или нет, он повторяет незамысловатую в своей пошлости партитуру родительской жизни – и его дети тоже ее повторят…

«Что вам почитать?» – спросил Андерс.

«Ур-ра-a-а!» – заорал Ларс.

«Нянины рифмы!» – выпалил Фред.

«Вот для этого вы точно взрослые», – притворился взрослым Андерс.

«Ну пожа-а-алуйста, па-а-апочка», – заканючил Фред.

«И не стыдно? – сказал Андерс. – Вам же по восемь лет!..»

«Папа, а давай прочитаем их в английском оригинале, – с важностью выговаривая слово оригинал, предложил Ларс. – Вон они стоят», – он точно указал на высокий розовый корешок.

(«И совсем они не одинаковые, – в стотысячный раз отметил про себя Андерс. – Ларс немного серьезней, зато Фред…»)

«Nursery Rhymes!.. Nursery Rhymes!..» – уже хлопал в ладоши Фред.

И Андерс, раскрыв большую книгу, приятную для рук формой и весом (она была широкая, но не толстая, не тяжелая), и прохладой гладкой обложки, – розовую книгу с желтыми, зелеными и голубыми картинками, прочел сыновьям «Baa, baa, black sheep», и «Bobby Shafto's gone to sea», и «Ding, dong, bell», и свой любимый стишок «Eena, meena, mina, mo», – и те, что знал наизусть – «Georgie Porgie, pudding and pie», и «Hickory, dickory, dock», и «Hush-a-bye, baby, on the tree top», и еще с полдюжины штук.

Последнее стихотворение было предложено выбрать наугад.

«Я буду выбирать!..» – резко сел Ларс.

«Не-e-eт, я-a-a!!» – заскулил Фред и, видя, что отец колеблется, запустил в брата подушкой.

«Раз вы еще не научились уступать, – Андерс подошел к книжной полке, – придется, видно, выбирать мне самому».

Он вытащил книжку, зажмурил глаза, раскрыл наобум страницу и ткнул пальцем.

«Что там, что?!» – братья попытались заглянуть в книгу. Андерс, прикрывая страницу ладонью, вслух прочел:

Solomon Grundy,

Born on a Monday,

Christened on Tuesday,

Married on Wednesday,

Took ill on Thursday,

Worse on Friday,

Died on Saturday,

Buried on Sunday.

This is the end

Of Solomon Grundy.

«Married – это женился?» – важно спросил Ларс.

«Да, – сказал Андерс. – А остальное – понятно?..»

«Да», – сказал Фред.

«Ничего тебе не понятно», – огрызнулся Ларс.

«Тебе самому непонятно!!. – выпалил Фред. – Wednesday – это среда,

Sunday – воскресенье, Thursday – четверг…»

(«Вот, полюбуйся! – озлился на себя Андерс. – Надо с ним больше заниматься спортом! Может быть, у него есть способности к спорту?..»)

«А давай перевeдем на нидерландский», – предложил Ларс.

«Соломон-Мельник…» – неуверенно, в шутку, начал Андерс.

«Рожден в понедельник!!» – мгновенно подхватил Ларс.

Фред растерянно закрутил головой: он не был готов к словесному состязанию.

«Во вторник – крестился…» – наконец мрачно выдавил он.