… Суходолин поверил Коринцеву сразу и безоговорочно. Тогда, на Заяцком острове, слушая этот рассказ, он спросил:

— А не могла ли убить ваша жена? Например, между любовниками произошла размолвка, а темперамент, как вы говорите, у неё взрывчатый…

Но Коринцев был уверен: нет, не Юлия! Во-первых, тот вечер она всё время была дома. Они хоть и не встречались, но он постоянно ощущал присутствие жены: шаги, движения, голос. И потом: он расспросил прислугу. Да, Юлия из дома не уходила. Да и зачем бы она, убив любовника, стала бы обвинять мужа — единственного оставшегося у неё защитника и опору? А она обвиняла: и заявив, что он уходил в тот вечер, и потом, на суде. На суде Юлия рассказывала: Александр очень ревновал её, устраивал безобразные сцены и однажды выкрикнул, что убьёт Загрельского. Сам Коринцев не помнил такой угрозы из своих уст, но допускал, что в горячности мог сказать нечто подобное… Зачем бы Юлии всё это говорить на суде? Видимо, она и вправду верила, что её любовника убил муж.

— «Но ведь если вы его не убивали, то ведь явно кто-то имитировал вашу вину: улики и всё прочее… Кто бы это? Кому было такое нужно?..» Это я, Викентий Павлович, так спросил у Александра, когда он рассказывал эту историю.

— И что он вам ответил? — спросил Петрусенко у Суходолина.

— Он сказал: «Вы совершенно точно поставили вопрос. Кому это было нужно? Кто пошёл бы на такую подлость? Если бы я сам, своими глазами не видел мёртвого Загрельского, я не задумываясь ответил бы: ему, Загрельскому!..»

Ещё во время этого интересного и довольно долгого разговора с Суходолиным, в кабинет Петрусенко заглянул Сергей Никонов. Мелькнул, и тут же прикрыл двери. Но по выражению его лица Викентий Павлович догадался: есть какие-то сведения по делу. Тепло простившись с полковником и поглядев в след резво умчавшемуся автомобилю, Викентий Павлович тут же прошёл в кабинет к Никонову.

— Приятное знакомство? — спросил тот, и добавил. — Да и полезное. Ещё бы: сын военного министра, царского фаворита!

— Он и в самом деле приятный человек. И, что не часто встречается у людей такого ранга, — благодарный…Однако, Серёжа, к делу! Что там у нас?

— Поступило известие о перстне. Штучка эта оказалась довольно известной, внесённой в каталоги «Изделия русских ювелирных мастеров». Перстень работы мастера Позье, восемнадцатого века. Принадлежал семье Щигриных-Анненковых. Последняя известная владелица — княгиня Анненкова, поскольку до неё перстень переходил старшим дочерям рода по прямой линии. Но княгиня умерла более двадцати лет назад. Она была замужем всего лишь год, овдовела молодой, детей не было. Состояние своё она завещала частично младшему брату, частично ветеранам и инвалидам Тенгинского полка.

— Вот как? А почему?

— Там, Викентий, служил штабс-капитаном её муж. И погиб на Кавказской войне. Может быть, слышал: был в истории этой войны один из героических эпизодов — защита форта Лазарева. Это когда между Лабой и Верхней Кубанью, в 40-м году, вспыхнуло восстание лезгинских и черкесских племён. В форте было где-то 400 солдат и офицеров, а черкесов на них навалилось за десять тысяч. Три дня они отбивались, а потом подняли на воздух — взорвали! — и себя, и уже ворвавшихся в форт горцев. Мне об этом рассказал брат и наследник княгини Андрей Щигрин.

— Значит, её муж, ещё, видимо, молодой офицер, был среди взорвавших себя?

— Да, князь Анненков, двадцати семи лет. Ей же было тогда двадцать два. Больше замуж она не выходила и всю жизнь благотворительствовала Тенгинскому полку. Вот и наследство оставила.

— С этим ясно. Но вот куда же ушел перстень?

— Увы, никто не знает! — развёл руками Никонов. — Брату он не отходил. Хотя Щигрин помнит этот перстень, видел у сестры. Помнит, что лет за десять-двенадцать до её смерти ещё видел. После они мало встречались: то его семья за границей, то княгиня…

— Может быть, продала в тех же благотворительных целях?

— Может, и так.

Петрусенко ненадолго задумался.

— Что ж, — сказал решительно, словно отбрасывая несостоявшуюся версию. — Здесь мы, похоже, зашли в тупик, перспектив нет. Ладно, будем искать в других местах.

Он никогда не разочаровывался, если какие-то его теоретические построения не оправдывались. Какой смысл жалеть о несбывшемся! Так до истины не докопаться. Надо спокойно отбросить неудавшийся вариант и искать дальше, идти другим путём. К счастью, в этом деле, вернее — нескольких, связанных местом действия делах, — зацепки есть! Сегодня же Викентий Павлович решил навестить в больнице горничную Варю. Его необычайно заинтересовал и даже — сам не мог понять почему? — взволновал факт, узнанный Митей. Девушка боялась Аржена! Почему? Ведь они оба, почти одновременно, стали жертвами нападения. И Варя тоже должна была умереть. Есть ли тут связь? И какая может быть связь между известным врачом-французом и русской девочкой-горничной?

Однако Викентий Павлович был ещё в полицейском управлении, когда Митя вновь подал весть. Из Гранд Отеля принёс ему записку городовой — один из тех стражников, которые теперь дежурили там.

— Давно меня не видели в отеле, — пошутил Петрусенко, прочитав записку. Через полчаса он уже был там. Не стал тревожить директора, а попросил портье занять его маленькую комнату за стойкой. Сменщик Григория Антоновича охотно согласился, а через две минуты прибежал и Митя.

— Надеюсь, дядя, что позвал вас не напрасно, — сказал он. — Я тут кое-что узнал о перстне.