— А ты не брешешь?

Парнишка, видно, обиделся и надулся: мол, хотите верьте, хотите нет, ваше дело.

— А ты что скажешь? — обратился дядя Коля к другому пацану, поменьше ростом, чем конопатый, в великоватой, должно быть отцовской, фуражке военного покроя. Тот застеснялся, потупился и молча отошел в сторонку.

Тогда Серега учинил конопатому настоящий допрос. Но зря он старался. Конопатый видел мужика мельком, не разглядел его хорошенько и даже не знает, было ли у него ружье. Информация, как сказали бы сейчас, требовала критической проверки.

— Ладно, чего гадать попусту, пора делом заняться. Вы вот что, ребятки, вы побудьте пока здесь, а мы с Серегой сходим и отремонтируем молотилку. Хлеб, да еще с салом, надо отрабатывать. Так я говорю, геолог?

— Так, дядя, так, золотые, можно сказать, слова,— засмеялся Серега.

Они ушли, захватив на всякий случай одностволку и карабин. Мы с Димкой какое-то время наблюдали, как мальчишки играют в «чижика» — эта нехитрая игра и нам была знакома,— потом вернулись во двор.

Деревенская улица, как и вчера, была довольно пустынной. Только старик в зипуне протарахтел на телеге — вез сено... Он лежал высоко на возу как-то бочком, блаженно жмурился и время от времени подергивал за вожжи:

— Ну-у, цевелись, цалая, цевелись!

Видно, буквы «ш» и «ч» он не выговаривал.

— Как ты думаешь, Александр Николаевич не забудет отбить телеграмму? — сказал я, вспомнив о матери и сестрах.

— О чем разговор,— уверенно ответил Димка.

Мы оба тосковали по дому, но Димка, как старший, и значит несущий ответственность и за меня, своего друга, старался не подавать виду. Наоборот, при случае он говорил, что сама погоня и связанные с нею передряги ему нравятся. Когда вернемся, будет что вспомнить.

— Самородок жалко...

— Жалко, конечно. Но я вот о чем думаю сейчас... Кончу десятый класс и обязательно подамся в геологоразведочный. Слыхал, что Серега говорит? Сибирь — это сундук, набитый всяким добром,— вот что он говорит.

— Я тоже...

— Что — тоже?

— Я тоже в геологоразведочный. Вместе с тобой. Димка протянул мне руку. Я крепко пожал ее.

Мы тогда не знали — откуда нам было знать? — что все в нашей жизни сложится не так, как мечталось.

Дома меня встретили убитые горем мать и сестры — за день перед тем они получили похоронку. Мать я не сразу узнал — до того она изменилась. Когда мы провожали отца, она и слезинки не обронила. А теперь плакала не унимаясь и все охала и хваталась за грудь. Сестры ходили тоже заплаканные и какие-то потерянные. Они и занятия в школе совсем забросили.

Беда не обминула и моего друга. Один из его братьев, старший, погиб в боях под Ельней. Прочитав извещение, Димкина мать свалилась замертво. Пришлось отливать водой и вызывать врача. Кузьма Иваныч крепился изо всех сил, утешая жену,— говорил: «Что поделаешь, война, не мы первые...» Но и он поседел за одну ночь. Он опять ходил в военкомат и ему опять отказали.

Мы с Димкой какое-то время учились в восьмом классе. А потом, после зимних каникул, оба пошли на механический завод, где изготовлялось и ремонтировалось шахтное оборудование. В школе рядом стояли наши парты. Здесь, на заводе, рядом стояли наши станки. Димка быстро освоил токарное дело и учил других, в том числе и меня. Он и здесь не ударил в грязь лицом.

Но тогда, в то утро, во дворе Евдокии Андреевны, мы не знали и не могли знать, что нас ждет впереди, и мечтали о геологоразведочном.

Мимо пробежал вприскок с удочкой в руках Пашка. Остановив его, Димка спросил:

— На рыбалку?

— Ну!

— А что у вас ловится?

— Плотва, окуни, пескари. А то и караси — во-от такие!

— И много ты налавливаешь?

— Ну!

— Что значит ну? По сколько штук?

— Бывает, и по двадцать.

— Ты хоть бы свежей рыбкой угостил,— сказал Димка и, услыхав в ответ Пашкино «ну», означающе неизвестно что, вдруг сказал: — Слушай, а где живет тетка Фрося?

— Михнеева, да?

— Ну! — в тон Пашке проговорил Димка.

Пашка показал в конец улицы, на самый крайний дом, за которым начинались черемуховые заросли. Дом как дом, он стоял на горке, сверкая окнами в резных наличниках. За домом виднелись амбар, сарай, хлев. Дальше полого уходил вниз еще неубранный огород с купами берез вдоль изгороди. В конце огорода чернела избушка с единственным окошком, таким маленьким, что его можно было закрыть ладонью. Это была баня.

— Слушай, ты вчера, когда возвращался из кедрачей, не видал мужика? Бритого такого, здорового, с рюкзаком и двустволкой?

— Ну!

— Что ну? Что ты все время нукаешь? — рассердился Димка.

— Я не видал, мамка видала.

— Где? Когда? Что ж ты молчал?

Оказалось, Пашкина мать вчера вечером возвращалась с лугов, где пасла коров, и навстречу ей попался какой-то мужик с ружьем и мешком за плечами.

— Федька? — глянул на меня Димка.

— Федька,— кивнул я.

Судя по времени, когда произошла эта встреча, Федька только что сделал свое подлое дело, то есть связал дядю Колю, и дал деру, хороня концы.