Уверена, что, если Артур застанет меня утром в спальне с кем-нибудь, он спросит: «Ну, как вы, детки, провели ночь?»

Максим покачал головой и несколько минут молча вертел в руках свою тросточку.

— Я знаю таких людей, — наконец произнес он. — Остается одно — выбросить твоего Артура в окошко и запереть перед его носом дверь. Ты повторишь еще раз сцену с Фабиеном?

— Вот каторга! Не забудь, что таинство брака еще не освятило нас...

— Ты вот что сделай, — продолжал Максим. — Когда Артур застанет вас, ты обязательно посмотри на него. Если он рассердится, все в порядке. А если он снова начнет кашлять, так это еще лучше...

— Почему же?

— Потому что тогда ты рассердишься и скажешь ему: «Я-то думала, что вы меня любите, уважаете, но у вас нет ко мне никаких чувств, — даже ревности и той вы не испытываете». Словом, не мне тебя учить... «Да при подобных обстоятельствах Максим (да, да, упомяни мое имя) убил бы на месте любовника обожаемой женщины (здесь — слезы). И Фабиен (тут ты должна устыдить Артура, сравнив его с Фабиеном), Фабиен, которого я люблю, Фабиен вонзил бы вам в грудь кинжал. Ах, вот она, подлинная любовь! Итак, прощайте, всего хорошего, берите обратно ваш особняк, я выхожу замуж за Фабиена, я буду носить его имя, он пренебрежет волей своей матери». Наконец ты...

— Поняла, поняла! Жалко, что ты не увидишь меня в это время! — вскричала г-жа Шонтц. — Ах, Максим, вот это Максим! Никогда не будет второго Максима, как не было и не будет второго де Марсе.

— Ла Пальферин мне не уступит, — скромно возразил граф де Трай, — он делает огромные успехи.

— У него только язык хорошо подвешен. А у тебя хватка, да и дубленый ты! Доставалось тебе, наверно, крепко! Зато и ты, конечно, в долгу не оставался! — восхищалась г-жа Шонтц.

— Ла Пальферин молодец, он умен и образован; а я невежда, — ответил Максим. — Да, кстати. Я видел Растиньяка, он уже сговорился с министром юстиции, — Фабиена скоро назначат председателем суда, и через год он будет кавалером ордена Почетного легиона.

— Я дам обет благочестия! — произнесла Орели торжественным тоном, чем очень угодила Максиму.

— Куда нам, грешным, до священников, — ответил Максим.

— В самом деле? — сказала г-жа Шонтц. — Значит, я не умру от скуки в провинции? Итак, я вхожу в роль. Фабиен сообщил своей маменьке, что на меня снизошла благодать; он уже ослепил эту добрую даму моим миллионом и своим председательством; она согласилась, чтобы мы поселились вместе с нею, попросила выслать мой портрет и прислала мне свой; если бы амур взглянул на ее изображение, он упал бы в обморок. Теперь, Максим, отправляйся домой: нынче вечером — казнь моего бедного Артура. Прямо душа болит, как подумаю об этом.

Два дня спустя, встретив Максима на пороге Жокей-клуба, Ла Пальферин сказал:

— Свершилось.

Это слово, за которым скрывалась ужасная, мерзкая драма, разыгрываемая подчас ради мести, вызвала улыбку на губах Максима.

— Скоро мы услышим сетования Рошфида, — произнес он, — ибо вы с Орели пришли к цели голова в голову! Орели выставила Артура за дверь, теперь его надо загнать в клетку. Он должен, во-первых, выдать триста тысяч франков будущей госпоже дю Ронсере и, во-вторых, вернуться к своей супруге; а наше с тобой дело доказать ему, что Беатриса гораздо лучше Орели.

— У нас впереди еще десять дней, — тонко заметил Ла Пальферин, — по совести говоря, это не слишком много для такого нелегкого дела. Теперь, когда я узнал маркизу, я могу сказать, что бедняга Артур здорово прогадает.

— А что ты сделаешь, когда бомба разорвется?

— Было бы время, а придумать можно. Меня врасплох не застигнешь.

Заговорщики прошли в гостиную клуба и застали там маркиза де Рошфида; он состарился за несколько дней на два года, он не надевал корсета, потерял весь свой лоск, даже не брился.

— Ну, как, дорогой маркиз? — спросил Максим.

— Ах, дружок, жизнь моя разбита...

Артур говорил минут десять, и Максим слушал его с самым серьезным видом: он думал о своей свадьбе, которая должна была состояться через неделю.

— Послушай-ка, милый Артур, я уже предлагал тебе испробовать единственное средство удержать Орели, а ты не захотел...

— Какое средство?

— Ведь я советовал тебе поужинать у Антонии.

— Правда, советовал... Но что ты хочешь! Я люблю, а ты просто занимаешься любовью, как Гризье фехтованием.

— Вот что, Артур, дай Орели триста тысяч франков... за ее особняк, а я обещаю найти тебе нечто лучшее, чем госпожа Шонтц... Но о моей прекрасной незнакомке поговорим позже, вот идет д'Ажуда, мне нужно сказать ему два слова.

Максим оставил безутешного обожателя Орели и подошел к посланцу столь же безутешного семейства Гранлье.

— Дорогой мой, — шепнул д'Ажуда на ухо Максиму, — герцогиня в отчаянии. Каллист потихоньку складывает чемоданы, взял даже заграничный паспорт. А Сабина решила преследовать беглецов, догнать Беатрису и расцарапать ей физиономию. По-видимому, Сабина беременна, но капризы, обычные в ее положении, принимают ужасный оборот; она дошла до того, что открыто купила пистолеты.