Обед был из тех, которые даются только в Париже и только у великих расточительниц, — их выдумки изумляют самых требовательных гастрономов. Именно о таком же ужине, у такой же красивой и богатой куртизанки, как г-жа Шонтц, Паганини заявил как-то, что он ничего подобного не едал ни у одного из владык мира, не пивал подобных вин ни у одного князя, нигде не слышал таких умных разговоров, не видел такой блистательной и кокетливой роскоши.

В десятом часу вечера Максим и Орели вышли из столовой первыми и уселись в гостиной, оставив сотрапезников за столом; а те, с трудом отрывая липкие губы от рюмок с ликером, рассказывали уже без обиняков самые скабрезные анекдоты и хвастались друг перед другом своими достоинствами.

— Ты не ошиблась, крошка, — сказал Максим, — да, я пришел сюда ради твоих прекрасных глаз. Речь идет об одном крупном деле: тебе придется бросить Артура; но зато я устрою так, что он предложит тебе двести тысяч франков.

— А чего ради мне бросать моего горемыку?

— Чтобы выйти замуж за этого болвана, который приехал из Алансона именно с целью брака. Он уже был судьей, я сделаю его председателем суда вместо Блонде, — старику перевалило за восемьдесят; и, если ты умно поведешь свою семейную ладью, твой муженек станет со временем депутатом. Вы войдете в почет, и ты перещеголяешь графиню дю Брюэль...

— Едва ли! — воскликнула г-жа Шонтц. — Ведь она графиня.

— А у этого Фабиена есть какие-нибудь основания стать графом?

— Постой-ка, у него имеется герб, — ответила Орели. Она порылась в великолепной корзиночке, висевшей возле камина, достала оттуда письмо и протянула его Максиму. — Что это значит? Там какие-то гребешки...

— На серебряном поле три червленые гребня — два и один, перекрещенные с тремя пурпуровыми виноградными гроздьями с зелеными листочками — одна и две: внизу — по лазоревому полю четыре золотых пера, образующих решетку, девиз — «Служить» и шлем оруженосца. Не больно-то жирно! Дворянство они, по-видимому, получили при Людовике Пятнадцатом. Вероятно, один из дедов был галантерейщик, а по материнской линии — они разбогатевшие виноторговцы; первый дю Ронсере, возведенный в дворянство, служил в суде — какой-нибудь приказный... Но если тебе удастся отделаться от Артура, господа дю Ронсере будут по меньшей мере баронами, — ручаюсь тебе в том, кошечка. Видишь ли, дитя мое, придется лет пять-шесть прокоптеть в провинции, если ты хочешь, чтобы госпожа Шонтц умерла и возродилась уже в облике супруги председателя суда. Этот дуралей так пялит на тебя глаза, что сомневаться в его намерениях не приходится, — он у тебя в руках...

— Ты ошибаешься, — возразила Орели, — когда я предложила ему жениться на мне, он отнесся к этому чересчур вяло, — вот так же, как нынче идут акции винокуренных заводов на бирже.

— Ну, так я постараюсь подогреть его; он, должно быть, захмелел... Впрочем, пойди взгляни, как там чувствуют себя твои гости?..

— Мне нечего и ходить, я отсюда слышу голос Бисиу, он острит, хотя никто не обращает на него внимания, кроме моего Артура: он считает, что надо быть любезным с Бисиу; сам небось засыпает, а старается показать вид, что слушает.

— Тогда пойдем к ним!

— Кстати, в чьих интересах я буду работать, Максим?

— В интересах госпожи де Рошфид, — отрезал де Трай, — ее невозможно помирить с Артуром, пока ты его держишь; она должна стать хозяйкой дома и ренты в четыреста тысяч франков!

— А мне предлагает всего двести тысяч франков? Нет уж, от нее я меньше трехсот тысяч не возьму. Как! Я заботилась о ее мальчишке и о ее супруге, я замещала ее во всем и везде, а она скряжничает! Нет, дружок! Я хочу сколотить миллион — вот и давайте, сколько мне не хватает. А если ты вдобавок пообещаешь нам место председателя суда в Алансоне, я смогу поважничать в роли госпожи дю Ронсере.

— Идет, — ответил Максим.

— И натерплюсь же я скуки в этой дыре, — философски заметила Орели. — Д'Эгриньон и наша Валь-Нобль столько рассказывали об этой богоспасаемой провинции, что мне кажется, будто я прожила там уже лет десять.

— А что, если я пообещаю тебе поддержку и покровительство алансонской знати?

— Ах, Максим, ты столько мне уже наобещал!.. Да ведь мой голубок не хочет взлетать...

— Ничего, взлетит, он достаточно безобразен: черномазый, толстый, вместо бакенбардов — свиная щетина, да и вообще он похож на свинью, хоть и смотрит коршуном. Вот это настоящий председатель суда! Не беспокойся, через десять минут он споет тебе арию Изабеллы из четвертого акта «Роберта-Дьявола»: «Я у ног твоих...» Но удастся ли тебе кинуть Артура к ногам Беатрисы?

— Трудновато, но общими усилиями, пожалуй, добьемся.

В половине одиннадцатого гости перешли в залу, где был сервирован кофе. Имея в виду обстоятельства г-жи Шонтц, Кутюра и дю Ронсере, нетрудно себе представить, что почувствовал честолюбивый нормандец, подслушав разговор между Максимом и Кутюром. Вот что сказал незадачливому дельцу де Трай, отведя его в уголок и понизив голос, впрочем, с таким расчетом, чтобы его слова долетели до Фабиена.

— Дорогой мой, если вы человек с головой, вы согласитесь принять должность главного сборщика налогов в каком-нибудь отдаленном департаменте, — это устроит госпожа де Рошфид. Орели принесет вам в приданое миллион, и вы легко сможете внести залог, а при женитьбе добейтесь в контракте раздельного владения имуществом. Со временем, если вы умело поведете дела, вы станете депутатом, и в качестве единственной награды за то, что я спасаю вас, прошу предоставить в мое распоряжение ваш голос.

— Я горжусь тем, что буду солдатом гвардии де Трай...

— Ах, дорогой мой, вам повезло! Представьте себе только, — наша Орели влюбилась в этого нормандца из Алансона, и подумайте, чего она потребовала: сделать его бароном, председателем суда в его родном городе и кавалером ордена Почетного легиона! А этот болван не нонял, чего стоит госпожа Шонтц. Она, конечно, страшно раздосадована, а вам это на руку; только торопитесь, а то она девица умная, чего доброго раздумает! Ну-с, будем ковать железо, пока горячо.