Шрифт:
— Володя, ты все серьезно решил?
— Настенька, милая моя, любимая, я буду писать. Ты же знаешь, курсантам дают отпуск. Я буду приезжать. Ты дождешься меня? — паренек чувствовал себя неловко.
Вроде бы он должен остаться, как порядочный человек, сделать предложение. С другой стороны, не мог он. Такая ситуация — что бы ты ни сделал, как бы ни поступил, все равно чувствуешь себя предателем. Надо было выбирать что-то одно. Сам Володя полагал, что выбора как такового нет, в итоге он получит и то, и другое. В душе же он понимал, что в первую очередь для него существует небо. Все остальное потом. Правильно или нет, сейчас уже не понять. Иногда впоследствии Ливанов сожалел о принятом решении, прекрасно зная, что не мог иначе. Жизнь такая штука — простые решения для дураков. В тот вечер между молодыми людьми словно тень пробежала. Появилось ощущение, что счастье ненадолго, понимание неизбежности расставания, предчувствие конца. Они продолжали встречаться, вместе гуляли на выпускном. Волшебная ночь, которую они провели вдвоем, самая короткая ночь в году и… Нет, ничего не было, о чем иногда бахвалятся в мужской компании. Только нежные поцелуи на скамеечке в укромном уголке парка. Через три дня Володя уехал. Естественно, Настя пришла на вокзал. Провожая друга, глядя на него мокрыми глазами, девушка обещала ждать и просила писать как можно чаще. Володя пообещал все, что только мог. Он искренне полагал, что когда вернется, может, через год, все будет как прежде. Он еще не понимал, что оставляет на перроне не только родной город, детские годы, родителей, друга детства Васю Наговицына, но и часть своего сердца. Протяжный паровозный гудок, провожающих обдало клубами вонючего угольного дыма, последние слова, обещания, напутствия, украдкой вытирающая глаза мама, седые усы отца, смущенно отступившая за спины Володиной родни Настя. Все это осталось в прошлом. В одну реку нельзя ступить дважды, и вернуться в прошлое тоже нельзя. Со временем Владимиру Ливанову пришлось познать эти простые истины на собственном опыте. Жизнь умеет избавлять от излишней наивности. Вот только не всегда безболезненно и без последствий. Глава 9 Ожидание За прошедшие сутки Овсянников устал как собака. Вымотался хуже некуда. Вроде работа была в основном сидячая и на телефоне, а ощущения такие, как будто вернулся из многочасового полета на полную дальность в сложных метеоусловиях. Больше всего Овсянникова притомили не работа и бессонная ночь, а беспокойство и переживания. Подготовить группу, согласовать маршрут и время удара со штабом дивизии, дождаться, пока те, в свою очередь, согласуют налет со штабом 2-го флота люфтваффе, проанализировать метеосводку и свежие разведданные, лично проверить, как штурманы и командиры эскадрилий вызубрили карту, координаты целей, характерные особенности местности, вытрясти душу из инженера полка, заставить его еще раз проверить и перепроверить машины — это и есть обычная работа командира. Самая простая часть работы. Куда труднее глядеть вслед отрывающимся от взлетной полосы тяжелогруженым бомбардировщикам, а затем сидеть в одиночестве на командном пункте и ждать. Ждать, зная, что ничего больше сделать не можешь, ничего от тебя больше не зависит. Пытаясь отвлечься от тяжелых дум, подполковник заставил себя засесть за бумаги. Но все равно работа шла медленно, мысли постоянно возвращались к ушедшей в неизвестность авиагруппе майора Чернова. Кофе и сигареты не помогали, наоборот, будоражили нервы, заставляли чуть ли не каждые полчаса заглядывать в радиорубку и интересоваться у дежурного связиста: не слышно ли чего на волне группы? Ближе к полуночи Иван Маркович дал себе зарок, что в следующий вылет он лично поведет эскадрильи к цели. И будь что будет. Ночь прошла относительно спокойно. На летном поле непривычно тихо, оставшиеся на земле немногочисленные самолеты дожидаются своей очереди на ремонт в капонирах. Вдалеке за границами военной базы тускло светятся лампы на столбах ограждения и прожектора на пулеметных вышках. Ответного визита английской авиации здесь уже не боятся. С позиции зенитного автомата в сотне метров от КП доносится приглушенный разговор. Ночная смена зенитчиков обмусоливает последние новости и слухи. Вышедший перекурить на крыльцо Овсянников только криво усмехнулся, когда до него долетели обрывки разговора, касающиеся того, что, дескать, командование не жалеет людей и гонит летчиков на смерть полками. Знали бы солдаты, что там, за проливом, творится на самом деле, знали бы, что наши и немцы бросают в бой армады самолетов не прихоти ради, а чтобы добить гидру, пока не очухалась, пока английская гадина не нарастила мышцы. Если сейчас упустить момент, потом промедление обернется большой кровью. Глядя на светящиеся окна, желтоватое зарево на периметре охраны и каски солдат над казенником 37-миллиметрового автомата, Овсянников ощутил неестественность происходящего. Словно это не реальная жизнь, а театральная постановка, игра. Где-то там идут яростные схватки и воздушные бои, на землю сыплются бомбы, небо перечеркивают огненные кометы горящих самолетов. Это «там» одновременно близко и очень далеко. А здесь войны нет. Все, как в театре, — на сцене декорации с надписью «Битва», актеры с деревянными винтовками и картонными саблями картинно валятся на сцену. Сидишь в зале и смотришь на представление со стороны. Никто же в театре не считает, что на сцене действительно убивают? Нет, мы видим, как после занавеса «мертвецы» поднимаются на ноги и хором поют финальные куплеты. Раздвоение сознания. С одной стороны, мы на войне, бьемся с врагом не на живот, а на смерть, несем потери, теряем товарищей, каждый вылет глядим смерти в глаза. Там, за проливом, идет бойня, а стоит перелететь на нашу сторону Ла Манша, и войны уже нет. Или хуже того — не война, не мир. Странное состояние. Противник, правда, тоже отвечает воздушными налетами, но это где-то далеко. Нас не задевает. Периметр под надежной охраной, часовые стреляют без предупреждения. Самолеты, склады ГСМ и боеприпасов, интендантское имущество размещены по нормативам военного времени. Везде укрытия, противопожарные валы. Солдаты круглосуточно дежурят у зениток, а о режиме светомаскировки мы позабыли. Сам Овсянников лично дал указание включить освещение периметра и аэродрома, держать наготове посадочные прожектора. Решение он принимал на свой страх и риск. Каково же было удивление и удовлетворение подполковника, когда сегодня в 10 вечера ему позвонили из штаба дивизии и дали указание держать дежурную смену прожектористов в полной боевой. На усмотрение разрешалось задействовать освещение летного поля. Вполне разумно. Промахнуться мимо освещенной площадки сложно, меньше риск угробить поврежденную машину при посадке. Англичан же штабные советуют не бояться. Им сейчас не до ответных ударов. Последний налет на континент был неделю назад и обошелся надменным островитянам в четверть авиагруппы.— Товарищ подполковник, сообщение от майора Чернова! — прокричал радист, просунув голову в приоткрытую дверь.
— Давай! — выпалил в ответ Овсянников. Часы показывали 11.46. По предварительному расписанию операции, полк должен был уже отбомбиться.
— Задание выполнено. Любуюсь пожарами Манчестера.
— Дальше.
— Это все, товарищ подполковник.
— Как все?! Ну, Иван Васильевич! Ну, помощничка бог послал! — возмущенно грохнул командир полка.
В действительности Овсянников был только рад за своего заместителя. Пробудилась у человека склонность к возвышенному стилю — бывает. Скорее всего, пылающий промышленный район напомнил Чернову затянутые черным густым дымом Бакинские нефтепромыслы и завалы обрушившихся домов на улицах города. Может быть, вспомнились горящие торфяники под Мурманском. Страшное дело, когда горит нефть или торф. Еще страшнее, когда на мирный город летят бомбы, а в небе плывут «Бленхеймы» с английскими опознавательными знаками. В первом часу ночи к воротам военной базы подошла неопознанная колонна автомобилей. Злые, получившие с вечера профилактический втык от начальства часовые наотрез отказались поднимать шлагбаум и грозили открыть огонь. Не помогло даже то, что приведший автоколонну воентехник чистым русским матом требовал пропустить машины и вызвать Овсянникова или Гайду. Прибежавший на шум разводящий сначала, размахивая пистолетом, потребовал убрать посторонних нах…, только потом до него дошло.— Вася, ты чё орешь?! — крикнул командир автоколонны. — Своих не узнаешь?
— Никитин, ты? — обрадовался разводящий. — Поднимайте шлагбаум! — это уже касалось часовых.
Подъехавшие к аэродрому шесть грузовиков принадлежали тыловым службам полка. Отставшие от части по причине затора на железной дороге, люди наконец-то добрались до своих. Воентехник первого ранга Никитин привел автоколонну с ремкомплектами и патронами к пулеметам. Остальные в данный момент еще разгружали эшелон на ж/д станции. Обещали утром погрузить и отправить еще три полуторки и два новеньких трехосных грузовика «Блитц». Обрадованный неожиданным подарком судьбы, сам он полагал, что состав придет не раньше, чем через пару дней, Овсянников быстрым шагом дошел до складов, стиснул Никитина в объятьях, а заодно отчитал техника за то, что не позвонили со станции. Через час шумиха улеглась. Уставших механиков и бойцов БАО расквартировали в казарме на свободных кроватях, пообещав утром решить жилищный вопрос. Лично проверив, как разместились люди, подполковник записал в своем блокноте: не забыть утром поручить майору Вайкулису обеспечить вывоз имущества со станции, людей разместить и поставить на довольствие. Немного замерзший на ночном холодке Овсянников вернулся на КП пить кофе. В четвертом часу ночи с вышки доложили, что слышат гул моторов.— Включить прожектора! — потребовал Овсянников.
Затем нахлобучить фуражку, набросить на плечи кожаный реглан и выскочить на улицу из душного прокуренного помещения. Идут! Иван Маркович с шумом втянул в себя прохладный, чистый ночной воздух. Летят. Вон они. Темные тени, скользящие на фоне звездного неба. Снижаются. Серая туша двухмоторного бомбардировщика пересекла упершийся в небо столб света прожектора. На миг мелькнули звезды на крыльях. Самолет идет на посадку. Шасси выпущены, бомбардировщик проносится над пулеметной вышкой и касается бетонки летного поля. Следом идут остальные машины. Один. Два. Третий. Пять. Овсянников вслух считал вернувшиеся домой самолеты. Всего 28 машин. Нет одного экипажа. Сбит?! Отстал? Отбился от группы, сбился с маршрута? — рассудок судорожно цеплялся за возможные причины задержки самолета, не хотел признавать неизбежное. Есть же шанс! Утром обзвонить немецкие комендатуры, предупредить штаб, пусть напрягут фельджандармерию и гестапо. Подошедший к КП майор Чернов внес ясность в ситуацию и одним словом убил надежду. Самолет под номером «19» сбит над целью. Гибель бомбардировщика наблюдали, по крайней мере, шесть экипажей. Ночной перехватчик выскочил из темноты и спикировал на выходящий из планирования, освещенный пожарами самолет. Проклятый англичанин появился слишком быстро, никто из стрелков даже повернуть пулемет в его сторону не успел. Очередь изо всех стволов по носовым кабинам почти в упор, и «ДБ-3» рухнул на город. Выпрыгнуть из самолета никто не успел. Хорошо хоть остальные вернулись без единой царапины, вздохнул Иван Маркович. Паршивое дело: он уже начал привыкать к потерям. Почти ни один вылет не обходится без жертв. Проклятый Остров не сдается и постоянно требует кровавых жертв. Зато второй налет этой же ночью обошелся без потерь. Заправленные, спешно подготовленные к вылету самолеты водил на Рэдинг сам Овсянников. Обработали цель добротно, бомбы положили кучно, прямо на фабричные корпуса. На утреннем построении после обычного «Равняйсь!», «Смирно!» подполковник Овсянников скомандовал сложить фланги, перестраивая шеренгу в каре. Команда «Вольно!» подразумевалась сама собой. Шагистикой и строевой подготовкой в авиации никогда не увлекались. Хмурый после полусонной ночи комполка потер ладонью гладковыбритый подбородок и быстро, не теряя времени, проинформировал людей о результатах ночных налетов на Манчестер и Большой Лондон. Капитан Гайда рано утром получил разведсводку службы перехвата: сообщалось о сильных пожарах на заводских окраинах Манчестера. До сих пор потушить не могут. Выждав паузу, дав людям переварить услышанное, Иван Маркович, недолго думая, предложил всем присаживаться. Сам же первым подал пример, закурив перед строем.— Дело есть, товарищи. Разговор нам предстоит серьезный, посему прошу не стесняться. Все мы знаем, что первый же вылет на бомбометание по Британии привел к значительным потерям. Противник оказался не так прост. Плотный зенитный огонь над целью. Четкая работа перехватчиков, — Овсянников покосился на Абрамова, не хочет ли тот чего добавить. Нет, помполит сам внимательно слушал, наклонив голову набок. — По некоторым данным, англичане наводят истребители по радио, благодаря чему успевают перехватить соединения бомбардировщиков еще на подходе к цели. Я предлагаю спокойно, невзирая на звания, заслуги и опыт, обменяться мнениями: как нам лучше бить врага? Что можно сделать, чтобы без потерь доходить до цели, точно бомбить и без потерь возвращаться на аэродром? Прошу высказываться.
Иван Маркович прищурился и растер окурок о бетонку. Ну, кто первый? Сам он этой ночью обдумал и проанализировал свои ошибки, сделал кое-какие выводы, но хотелось бы послушать и мнение летчиков. Одна голова хорошо, а сотня тоже может что-то дельное предложить. Ребята пока мнутся, перешептываются между собой. Лезть вперед никто не спешит. Здесь же, за спинами товарищей, стоит капитан Гайда. Вроде бы разговор не касается его работы, а тоже не утерпел, пришел послушать.— Разрешите! — первым поднялся младший лейтенант Ступин из эскадрильи Андрея Иванова. — На нашем «ДБ-3» в хвостовой и верхней полусфере две огневые точки, а стрелок один.
— Действительно, невозможно в бою из турели к люковой установке прыгать и обратно! — выкрикнули из задних рядов. — Бывает, не знаешь, к какому пулемету вставать.
— Верно подмечено, — благосклонно кивнул Овсянников, — сегодня же распоряжусь объявить набор воздушных стрелков из оружейников и солдат роты охраны.