Сначала Иванов подумал, что оглох, но затем ясно, несмотря на отдалённость, услышал, как по-девчоночьи беззащитно застонала Наташка, и как страшно этот стон разрывает над ним круг спасительной тишины, теперь уже безжалостно добиваемый выстрелами и воплями смерти. И такая тоска слышалась в этих тянущихся к небу от самой земли предсмертных мальчишеских криках, такая ребячья боль и страх перед неизвестностью, творимой спрятавшимися в укрытиях взрослыми убийцами, что Иванов задрожал, заметался у поваленных брёвен, и вдруг, бросив автомат на землю, встал и пошёл к ещё подающей признаки жизни девчонке.

— Стой! — настиг его голос Батурина. Но он не остановился и не оглянулся.

— Стой, застрелю! — угрожающе прокричал Александр. Иванов продолжал идти, всё ускоряя шаги, переходя на бег, подхлёстываемый одной мыслью: «Лишь бы была жива!». За спиной Иванов слышал дыхание и топот бегущих за ним, но не обернулся. И остановился, лишь перед лежащей на окровавленном снегу Наташкой. Он остановился и почувствовал сразу, как отекли, устали его ноги, как отяжелели и стали свинцовыми руки, как сам он ослаб, будто прибитый совершённым злом к месту.

Девушка, истекая кровью из рваных пулевых ран в ноге и груди, смотрела на него глазами, полными ненависти и ужаса. Она узнала его. И он узнал эти глаза. И от этого ему стало ещё страшнее. Наташка, лёжа на спине, пыталась поднять голову, ещё не до конца осознав случившееся, пронизанная ужасом перед своим бессилием как раз тогда, когда надо бежать, во что бы то ни стало бежать от настигающей беды. Она пыталась приподняться, а сильное тело не слушалось её и уже подрагивало и слабело с каждым новым мгновением боли и муки. Иванов нагнулся и протянул к ней руки, не зная зачем.

— Брось!.. — почти у самого уха прозвучал резкий голос Батурина и Иванов повалился на землю, сбитый умелой подсечкой. — Сиди и не рыпайся, понял?!

— Ей надо помочь…

— Сиди! Поможем!

Подоспели ещё двое с автоматами.

— Баба?! Да что же это она, а? Жива ещё? — недоумённо запричитал один, разглядывая лежащую девушку.

— Надо дострелить, — безразлично предложил другой.

Сидящий на снегу Иванов повернул к Батурину побледневшее лицо и простонал, словно упрашивая:

— Не надо!..

— Сиди! — презрительно бросил товарищ. — Тоже мне нашёлся…

Наступила гнетущая тишина. Лишь со стороны поля ещё доносились редкие выстрелы. Иванов снизу вверх посмотрел умоляющим взглядом на одного, затем на другого стрелка в одинаковых камуфляжах, стоящих в нерешительности перед раненной девушкой:

— Мужики, не надо…

Тот, который предложил «дострелить», вызывающе тряхнул автоматом, перехватывая его удобнее в руках, посмотрел с холодной усмешкой на Иванова, показав бледное, с резко зачерневшими странными глазами лицо, и в них Иванов увидел затравленную злобу на всех, кто находился рядом: на Иванова, на беззащитную девушку, на всех, кто послал его убивать.

И Иванов понял, что пощады не будет. «Да они же ничего не понимают! — обливаясь холодным страхом, Иванов перевёл взгляд на девушку. — Они не знают, что делают! Совсем ничего не понимают!.. Её нельзя убивать!». Иванов, пытаясь найти защиту у старшего и сильного начальника, с мольбой взглянул в глаза Батурину.

С высоты полного роста на него смотрело равнодушное, неподвижное лицо убийцы с пустыми холодными глазницами вместо живых глаз. В них Иванов узнавал неотвратимую беспощадность приводящих приговор в исполнение и ненависть, чужую и свою. И тогда, не успев сообразить, что делает, изо всех сил кинулся он в ноги главному палачу, сбив его на землю мощным ударом плеча в колени. На что он надеялся? Наташке в таком состоянии всё равно помочь уже ничем было нельзя. Но Иванов дрался, оттягивая её последний миг на Земле. Оттягивая этот миг всеми своими силами.

Никто не успел даже слова вымолвить, только запоздалое «Ах ты!..» повисло в воздухе перед тем, как Батурин тяжело упал на землю. А Иванов, получив чувствительный удар прикладом в спину, перелетел через лежащего Александра и сразу не смог подняться. Он только увидел, как приподнялась с земли Наташка, но её стекленеющий взгляд был направлен не на него и не на своих убийц, а в серый, скатывающийся в тягучие сумерки над их головами день…

Холодный воздух прорезала короткая автоматная очередь, и Иванов в ужасе зарылся лицом в мокрый снег…

С расцарапанным лицом он сидел возле неподвижного тела. Не плакал — на это не было слёз, молчал, только изредка поднимал усталые глаза на проходивших мимо. Он не узнавал никого. Он думал о своём и был далеко… в Чечне девяносто пятого… рядом с боевыми друзьями, которых ему сейчас так не хватало…

В глубине сознания Иванов понимал, что ему надо немедленно подняться и уйти подальше от убитой девушки, от косых взглядов проходящих мимо нехороших людей в камуфляжах. Но ему было всё безразлично. И он сидел, потому что очень устал, потому что от удара прикладом болела спина. Болела так, что было невозможно дышать. А ещё потому, что болело сердце. И эту боль нельзя было сравнить ни с какой другой.