И оценила настолько, что выпустила руку Самсона и подошла к Ричарду. Наклонившись над диваном, я поцеловала Ричарда в щеку. Он удивился: давно уже я не целовала его первого, а выбирать здесь, прямо скажем, было из кого. На другой стороне комнаты стоял Мика, пристраивая перед собой на кофейном столике тарелку с остатками еды, которую кто-то принес под землю. Натэниел, сидевший рядом со столиком на полу, улыбнулся мне, но остался сидеть, ожидая своей очереди поздороваться. Следующим я подошла к Жан-Клоду, потому что он был ближе других. Если бы обстановка была более официальной, мы бы вели себя официальнее, но за завтраком только для своих можно из-за формальностей не париться. Самсон был воспитан в поцелуе вампиров, где поступали в традициях старой школы — то есть как диктует Мисс Бонтон, — независимо от времени суток и торжественности обстановки. По этим правилам я уже три ошибки сделала. Во-первых, отпустила руку Самсона. Необходимо держать сопровождающего под руку, пока кто-либо старший по рангу не предложит тебе руку — или же пока сопровождающий не представит тебя кому-то, чьим заботам желает тебя препоручить. Во-вторых, первым я должна была поздороваться с мастером города, а не с кем-либо иным. И в-третьих, я приветствовала правителя группы оборотней раньше, чем всех присутствующих вампиров высшего ранга. Старая школа полагала, что вампиры — самые важные лица в любой группе. Исключением из этого правила в доме Самсона была его мать Теа. Формально говоря, она была для Сэмюэла подвластным зверем, но если у отца Самсона была какая-либо слабость, то это была Теа, и уж игнорировать ее было бы и опасно, и глупо. Она была королевой для короля Сэмюэла, что бы там ни говорили вампирские правила.

Жан-Клод был одет в одну их своих весьма официальных белых сорочек с настоящим галстуком, закрепленным у него на груди серебряной булавкой с сапфиром. Он даже надел черный бархатный пиджак с такими же серебряными пуговицами. Очень такой… военный вид получился. Рубашку эту (или такую же) я раньше видела, а пиджак был новый — по крайней мере, для меня. Никогда пока что не видела ее, но уверена, что она есть где-то под землей: комната, доверху набитая одними только шмотками Жан-Клода. Брюки сидели прекрасно. Обтягивающие штанины уходили в высокие — до бедер — сапоги, кожаные черные и с серебристыми пряжками от лодыжек до середины бедра. Слишком парадная одежда для простого завтрака среди своих.

Когда он привлек меня к себе, локоны, коснувшиеся моего лица, были еще влажны от душа. Если бы у него было время на ванну, он бы нашел время и волосы высушить.

— Ты неспокойна, ma petite, — шепнул он уже в мои мокрые волосы.

— Слишком ты тщательно одет для завтрака, и волосы у тебя мокрые, а значит, ты одевался второпях. Куда спешим?

Он нежно поцеловал меня, но я не закрыла глаза и не растаяла в поцелуе. Он вздохнул.

— Ты наблюдательна, ma petite, и иногда слишком. Мы хотели дать тебе возможность поесть, а потом перейти к делам.

— Каким именно? — спросила я.

К нам подошел Мика, я перешла из объятий Жан-Клода в его и увидела, что он тоже одет парадно. Серые брюки и светло-зеленая рубашка, заправленная в штаны. Он даже лакированные туфли надел, слегка более темные, чем брюки. Кто-то заплел его еще мокрые волосы французской косой, что создавало иллюзию коротких прилизанных волос. Лицо при этом оставалось совсем открытым, и видно было, как он красив. Костная структура лица была настолько деликатна, что еще чуть-чуть — и можно было бы назвать ее женственной. Когда его кудри отвлекают от лица, этого не замечаешь. От зеленой рубашки шартрезовые глаза тоже становились зелеными, как морская вода, просвечивающая на солнце, переливающаяся солнечными лучами.

Мне пришлось закрыть глаза, чтобы спросить вот это: «Каким именно?»

— Рафаэль попросил о встрече за завтраком, — сказал Мика.

От этого я открыла глаза:

— Клей мне говорил, что за новых охранников Рафаэль хочет не денег, а чего-то иного.

Мика кивнул.

— Рафаэль наш союзник и друг. Какого ж черта вы тогда так серьезно вырядились?

Я оглядела комнату. Клодия, встретившись со мной глазами, отвернулась. И было ей неловко, как будто то, что просит Рафаэль, ее смущает. Какого ж черта в ступе он мог попросить?

К нам подошел Натэниел — волосы до лодыжек распущены и все еще тяжелы от воды. Он их и сушил, но такие волосы сохнут не сразу. Потемневшие от воды, они казались чисто каштановыми, без той почти медной рыжины, которая им свойственна. В руках у него все еще была подушка-прихватка, на которой он держал тарелку, хотя сама тарелка уже стояла на столике. Подушку он держал перед собой у пояса, и ниже ее виднелись кремовые кожаные сапоги до середины бедра.

— Чего у тебя не надето, что ты прикрываешь подушкой?

Он перенес подушку себе за спину и расцвел в улыбке. На нем были стринги под цвет сапог — и ничего больше. Мне случалось видеть его в таком наряде, но никогда по утрам.

— Не то чтобы мне этот вид не нравился, потому что нравится, но не рановато ли для него?

— У меня все рубашки шелковые, а волосы такие мокрые, что на них пятна останутся.

Он прижался ко мне, я запустила ладони под эти тяжелые волосы и почувствовала, что они еще мокрые, и кожа голой спины прохладная и влажная. Он был прав, шелковая рубашка сразу бы промокла.

У меня руки спустились ниже, нашли круглую и тугую наготу ягодиц. Он напряг мышцы у меня под руками — и мне пришлось задержать дыхание и закрыть глаза, чтобы спросить:

— И зачем тебе такой наряд на встречу с Рафаэлем?

Ответил Мика:

— Мы думали таким образом напомнить Рафаэлю, что значит быть к нам близким. Хотят слухи, что он убежденный натурал.

Я отступила от Натэниела, потому что трудно мне думать, когда я трогаю любого из своих мужчин в обнаженном виде.

— Еще раз?