— Легко? Ему горло выдрали!

— Я видела, как оборотни и вампиры оправлялись от подобных ран.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

Я перекрестила сердце и отдала бойскаутский салют.

Это заставило его улыбнуться:

— Ты же не была бойскаутом.

— Я даже герлскаутом не была, но говорю правду.

Я тоже улыбнулась — в надежде, что он будет улыбаться и дальше.

— Так залечивать раны — это было бы классно.

— Классно-то классно, да не совсем. Быть оборотнем — это имеет свои очень серьезные теневые стороны.

— Мика мне про некоторые говорил. Они с Натэниелом ответили мне на кучу вопросов.

— Это они умеют.

Он посмотрел мне за плечо — я проследила за его взглядом. Мика и Натэниел предоставили нам максимальное уединение, которое только могли, не выходя из комнаты. Сейчас они тихо разговаривали, Черри вышла. Я даже не слышала когда.

— Врачи уговаривают меня принять укол, — сказал Питер.

Я кивнула:

— Знаю.

— Что бы сделала ты? — спросил он.

Я покачала головой:

— Если ты достаточно взрослый, чтобы спасать мне жизнь, то ты и достаточно взрослый, чтобы сам решать.

Его лицо чуть-чуть сморщилось: не так, будто он собирается плакать, а как будто ребенок в нем изнутри выглянул. Это у всех подростков так бывает? Только что был взрослый, и вдруг хрупкий и ранимый, как он же в раннем детстве?

— Я только спросил твоего мнения.

Я покачала головой:

— Я бы посоветовала позвонить твоей маме, но Эдуард не хочет. Он говорит, что Донна была бы за укол.

— Была бы.

Голос был обиженный, лицо хмурое. В четырнадцать у него очень легко менялись настроения; очевидно, в шестнадцать он изменился не до конца. Интересно, как управляется Донна с этим повзрослевшим сыном.

— Я тебе скажу, что Эдуарду сказала: по этому вопросу я свое мнение говорить не буду.

— Мика сказал, что я могу не получить тигриную ликантропию, даже если не соглашусь на укол.

— Он прав.

— Он сказал, что пятьдесят пять процентов привитых не заболевают ликантропией, но сорок пять процентов заболевают. Причем той, которая им вводится. Если получу укол и заболею тем, что мне ввели, это значит, что если бы я ничего не делал, то ничем бы и не заболел.

— Я не знала точной статистики, но Мика наверняка знает.

— Он сказал, что по работе должен такое знать.

Я кивнула:

— Он к своей работе в коалиции относится так же серьезно, как мы с Эдуардом относимся к своей.

— А Натэниел говорит, что он — исполнитель экзотических танцев. Это правда?

— Правда.

— То есть он стриптизер? — спросил Питер, понизив голос.

— Да, — ответила я, сдержав улыбку. При всех потрясающих событиях в жизни Питера его сейчас смущало, что мой бойфренд — стриптизер. Тут до меня дошло, что он может и не знать про меня и Натэниела, то есть не знать, что Натэниел — мой бойфренд. Хотя нет, мы же поцеловались, когда я вошла… но ведь и Черри подошла обниматься… ладно, не время сейчас разъяснять ему мою личную жизнь.

— Мика мне сказал, какая бывает работа у других ликантропов. Сестры и врачи, но только пока никто не узнает. Может быть, меня не возьмут в армию. Ни в какой род войск.

— Ликантропия считается заразной, так что могут и не взять.

В голове сразу всплыл слух, который обсуждали мы с Микой: будто армия собирается намеренно вербовать оборотней. Но слух есть слух: нам не удалось найти никого, кто получил бы такое предложение. Всегда это бывал друг соседа или сосед друга.

— А ты согласилась на укол?

— Мне не предлагали, уже поздно. Я уже носитель.

— Но ты же не оборотень?

— Я не покрываюсь мехом раз в месяц, и вообще такого со мной не было, так что нет.

— Но ты носитель нескольких разных видов. А вся эта суета с уколом основана на идее, что это невозможно.

Я кивнула и пожала плечами:

— Я — медицинское чудо. Что я еще могу сказать?

— Если бы я мог вот так выздоравливать и не быть мохнатым, это было бы здорово.

— Все равно ты не прошел бы анализ крови для некоторых работ. Засветился бы на радаре как ликантроп.

Он нахмурился:

— Да, наверное. — И снова глянуло на меня то же молодое лицо, отражение прежнего, и оно было испуганным. — Отчего ты не хочешь мне помочь решить?

Я наклонилась поближе:

— Вот это и значит быть взрослым, Питер. Самое противное, что в этом есть. Если ты играешь восемнадцатилетнего, то должен решать сам. Если хочешь выдать свой настоящий возраст, то все будут с тобой обращаться как с ребенком. И решат за тебя.

— Я не ребенок, — помрачнел он.

— Я знаю.