Девушка выбрала и подбросила в костер несколько сучьев потолще, чтоб надолго хватило. Присыпала сверху мелкими, сразу занявшимися и ярко осветившими лица веточками.

– Альк, а откуда ты так хорошо знаешь наши песни?

– Какие это – ваши? – Саврянин отколупнул кусок уже остывшего и загустевшего варева.

– Ну про козу? И про время, которое заканчивается? – Рыска внезапно вспомнила, где впервые ее услышала. – Которую ты в зайцеградской кормильне пел?

– Про козу любой дурак с трех попыток подберет, а слова вы сами пели, я только первую строку «подал». – Альк придирчиво рассмотрел ложку и начал с показушной неохотой объедать с нее кулеш. – А про время – это как раз наша песня. Саврянская. Я ее только на ринтарский перевел.

– Неправда! – Рыска запнулась, поняв, что слова действительно немного отличались. Но музыка точно была та. – К нам в веску прошлой зимой менестрель приезжал, он ее пел.

– Ну, значит, переводили и до меня. Красивая же, правда?

– Да, но она о минувшей войне! – со священным ужасом воскликнула девушка. – Чудо, что наши мужики тебя еще до наместника не побили! Ты нарочно их разозлить хотел, да?

Альк от души рассмеялся, шкрябая ложкой по стенкам котла.

– Детка, ее сочинили еще в позапрошлом веке – один слегка сдвинутый философ, который писал толстые трактаты о смысле жизни, а на их полях – стихи и ноты. Так, между делом. Философ он, надо сказать, был паршивый, нудный и недалекий, но его сочинения сохранились до сих пор и почитаются великой ценностью. Именно из-за полей. Забавно, правда? Истории чхать на то, что ты полагаешь своим предназначением. Она, как сорока, тащит в гнездо все яркое, блестящее, необычное.

– Но напоминать людям о войне…

– Какой войне, Рысь? Где там о ней хоть одно слово? Эта песня о любви. Мужестве. Долге. Почему, интересно, людям нужна война, чтобы их оценить?

– Но он же уходит на войну! – уперлась девушка. Тот менестрель так и сказал: «А сейчас я исполню балладу в память о тех, кто не вернулся из битвы при Йожыге!» Правда, что песня не его, не сознался… – «Заплету я в клинок…»

– Он просто уходит, – терпеливо разъяснил Альк. – В никуда. Может, им родители жениться запрещают. Или она вообще чужая жена и завтра муж возвращается из похода. Может, он что-то натворил и подвергает близких опасности, оставаясь с ними. Может, она помирает от легочной гнили и он делит с ней последнюю ночь…

– Прекрати, – не выдержала Рыска. – Вечно ты все опаршивишь!

– Потому что война романтична, а жизнь пошла и несправедлива?

– Нет! Война – это страшное горе, и равнять ее с простым уходом из дому…

– Верно – нельзя. Ведь на войну уходят будущими героями, без разницы, погибнут они или возвратятся с победой. Уверенными, что поступают правильно. Знающими, что их ждут, в них верят. Видящими цель: защитить свою семью, дом, огород и лужу под свинарником. Ты можешь сказать то же самое о себе?

Рыска поджала колени к груди, положила на них подбородок и уставилась в огонь. За эту неделю она вообще напрочь запуталась, что правильно, а что нет. Воровать неправильно? А если умираешь от голода и холода, но без денег всем на тебя, такого правильного и честного, плевать? Убивать неправильно? А если иначе убьют тебя? Ох, как же все-таки хорошо было на хуторе: что хозяин приказал, то и правильно. И цели такие близкие, понятные: пол вымыть, суп сварить…

Девушка тяжко вздохнула. Мучился ли подобным выбором древний саврянский философ? Или просто сидел, скучая, над никому не нужным трактатом, прихлебывал пиво и глядел в окошко?

– А кто про «закатное солнце» сочинил? – спросил Жар, все-таки слушавший вполуха их разговор. – Тоже какой-нибудь «не ушедший вовремя» ученый сморчок?

– Нет. – Альк разом поскучнел, бросил ложку в опустевший котел и пошел к возу за покрывалом.

Дорога началась хорошо – вышли вовремя, за ночь ветер поменялся и потеплело, – но очень скоро у Рыски начал побаливать низ живота – тягуче, по-женски. Ну как же некстати! Длиться это нытье могло и две-три лучины, и весь день; а тут еще дорога, где ни присесть, ни тем более прилечь. И даже не пожаловаться – одни мужики рядом. Пришлось, стиснув зубы, идти наравне со всеми, учащенно дыша при приступах. Получалось, видимо, не очень, потому что через лучину Альк раздраженно спросил:

– Чего ковыляешь, будто «праздники» у тебя?

Рыска споткнулась и так покраснела, что саврянин возвел глаза к небу и покачал головой, но больше к девушке не придирался.

Живот же не только не собирался проходить, но и разболелся еще сильнее. Терять было уже нечего, и Рыска, жутко смущаясь, с надеждой спросила у Алька:

– А ты можешь боль снять? Ну как простуду?

– Могу вообще от нее избавить, – предложил тот. – Правда, уже со следующего месяца – зато почти на год.

Одурманенная болью девушка не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом обиженно надулась и спряталась за Жара. Вот так всегда: стоит Альку чуть-чуть размякнуть, очеловечиться, как он спешит потратить скопившуюся желчь! Хорошо хоть вчерашняя хандра прошла: саврянин зорко поглядывал по сторонам, словно бы говоря – уж он-то выбрал свою цель и ничуть в ней не сомневается.

Рынок спутники сначала услышали, потом учуяли, а уж затем увидели. Сама Рогатка находилась по одну сторону тракта, а необъятный загон, в котором мычало, блеяло, кукарекало, гоготало, разило скотом и навозом, – по другую. Ворота у рынка были, но большинство людей просто наклонялись и пролезали между перекладинами ограды. Рыска с Жаром и Альком тоже так поступили, очутившись в ряду торговцев мелкой живностью. У их ног с гневным хрюканьем подскакивали мешки, живыми колышущимися цветами торчали из корзин длинные гусиные шеи, плавали в ушатах жирные лягушки.