– Да у вас что ни город, то «курятник»!

– Так иди сюда, петушок, потопчи!

На лодках захохотали, заулюлюкали. Их собралось уже достаточно, чтобы савряне не чувствовали себя шавками, облаивающими медведя. Ринтарцы тоже не унывали: за ними был Йожыг, от которого уже спешила подмога.

Колай, стоявший в заднем ряду, точнее, даже в камышах за задним рядом, трясся как лист. Цыка с Михом куда-то пропали, а ему драться с саврянами ну никак не хотелось, даже несмотря на дразнилки. Он и военный-то налет на веску ничком пролежал на дороге, «насмерть затоптанный» саврянской коровой (хорошо, никто «добренький» не добил).

Знаменного тоже отчего-то не было видно, хотя ему полагалось бы стоять впереди. Но замещавшие его тсецы из особо приближенных держались твердо и уверенно: мол, если куда-то и отлучился, то наверняка за подмогой.

И тут на линию прибоя, в грязную пену с водорослями, влез обсохший, передохнувший молец, воздел посох, подожженный в костре – факел вышел длинный и видный всем, – и заблеял во всю свою козлиную глотку, чередуя ринтарские слова с саврянскими, так что худо-бедно, но понимали его все:

– Остановитесь, глупцы! Разве не видите – то Саший искушает вас во тьме ночной! Богиня моими устами предупреждает вас: не поддавайтесь ему! Только теми он способен править, кто сам впустил его в свое сердце нечестивыми желаниями и помыслами! Отриньте их, и спасены будете!

Обе стороны ошеломленно замолчали. О «Хольгином пророке» знали почти все – кто видел, кто только слышал, но сразу догадался. Савряне относились к ринтарскому проповеднику более скептически, но Богиня-то едина! Как и ее священная книга, уже сотни лет переписываемая без малейших изменений – приходилось изощряться в толковании.

Часть противников послушно сотворила Хольгин знак – правда, свободной рукой, во второй продолжая сжимать оружие. Колай и вовсе принялся истово молиться: Лучезарная, не попусти!

– Хольга вложила в вас души не для того, чтобы вы замарали их грехами! А чтобы сохранили в чистоте, несмотря на мирские искушения и власти! – упоенно продолжал молец – еще ни разу ему не доводилось вещать перед таким скоплением народа! Сам святой Трачнил позавидовал бы. – Знайте: чаша Ее терпения уже полна до краев и скоро опрокинется на ваши неразумные головы! Если…

Откуда пустили эту стрелу – с реки или с берега, – никто так и не понял.

Молец всхлипнул, выронил посох, тут же с шипением угасший в воде. Потянулся к торчащему из-под ключицы древку, но не достал: рука опала, ноги подкосились, и пророк, нелепо изогнувшись, будто из него выдернули стержень, упал.

Когда в гробовой тишине растаял последний плеск, савряне и ринтарцы одинаково яростно взревели. До чего же низко пали их враги – божининого человека убили! (Хольгин он или просто блаженный – без разницы, все равно Ею отмеченный!) Ничего святого в них не осталось!

А раз так – то всего остального не жалко.

На Рыску, как всегда внезапно, накатило ощущение близящейся беды. На сей раз – такое сильное и всеобъемлющее, что девушка пошатнулась, не сразу сумев заговорить.

– Альк, чувствуешь?!

– Да.

Взгляд у саврянина снова начал стекленеть. Батраки с воплями ужаса и отвращения попятились от пещер – крысы посыпались оттуда горохом, по стенам, как паучье.

– Бежим! – Жар схватил Рыску за руку, но та в последний миг уцепилась за Алька, а сдвинуть их обоих вору не удалось.

– Уже некуда. – Саврянин с таким отстраненным видом склонил голову к плечу, будто сам вот-вот рассыплется на сотню крыс.

В лесу за пещерами послышались голоса, возня, треск веток. Еще бы собачий лай – и можно подумать, что местный вельможа объявил неурочную охоту на волков, цепочкой пустив загонщиков.

– Давайте обратно в лодку и вверх по течению, – трезво предложил Мих. – Посреди реки, да в такой темнотище, никто не достанет. И не до того им будет.

– Куда угодно, только сваливаем отсюда! Рыска, да вмажь ты ему пощечину!

Девушка неуверенно подняла руку, но саврянин, встряхнувшись, поймал ее запястье.

– Я тебе сам щас… – процедил он, глядя на Жара.

– А какого Сашия ты стоишь?!

Альк уже не стоял. Хотя смысла бежать по-прежнему не видел.

Но пусть надежда, которую путники добровольно променяли на знание, хоть с кем-то останется до последнего.

Цыка выскочил на берег первым и опешил – так тут все изменилось меньше чем за лучину. Над островом стояло низкое зарево от сотен костров и факелов, в котором с криками метались тени, до того изломанные, что Рыске показалось, будто там сцепились две крысиные стаи. И это было только начало: огненные точки продолжали стекаться к Пупу с обоих берегов, на смену угасшим и сброшенным в воду.