Шрифт:
– Тоже не мед…
– Паутиной замажешь – подживет.
– А кольца? – тряхнул рукой батрак. На тсарских харчах да работах он похудел, и железяка легко крутанулась на запястье. – По ним же сразу беглого признают!
– Я одного кузнеца поблизости знаю, расклепает.
– А толку? У тсеца же записано, где мы живем.
– Значит, не будем больше там жить.
– Да ты что! – Цыке показалось, что друг совсем рехнулся. – У меня жена, ребенок…
– Вернешься тайком и заберешь.
– А дом недостроенный, а скотина? Не, я не могу… – затряс головой батрак.
– Ты что, совсем дурак? – разозлился Мих. – Не понимаешь, чем пахнет?
Цыка потянул носом:
– Сеном горелым.
– Скоро мясом горелым запахнет! Неладное что-то знаменный мутит, будто нарочно нарывается. А караула почему-то не выставил. Только у самой переправы.
– А зачем еще где-то? Куда мы с острова денемся-то?
– Мы – никуда… А вот белокосые на нас, думаю, крепко осерчали.
– Так все по закону же! Остров наш, и сено нечего было жечь…
– По бумажному! – перебил Мих. – А по человеческому… – Чернобородый устало махнул рукой. – Ладно, пес с тобой. Один пойду. Не выдашь хоть?
– Да ну тебя! – Цыка напоказ отвернулся на другой бок.
– Ладно, бывай. – Мих с досадой хлопнул друга по плечу и отошел так же беззвучно, как и появился.
Батрак понял, что теперь точно до утра не заснет. Уходить, ишь ты! Бывшему наемнику легко говорить: вскинул мешок на плечо и все хозяйство с собой унес. А им, весчанам… Взгляд упал на сладко сопящего Колая. Вечно смеялись над ним, презирая за трусость и прикрывающее ее хвастовство. А выходит, и сам Цыка такой? Да нет, это ж разные вещи! Бояться даже по мелочи рискнуть – и тсарского приказа ослушаться!
Промаявшись еще с десяток щепок, батрак почуял, что его беспокойство дошло до живота – прихватило. Проклиная про себя Сашия, он натянул башмаки и нарочно пошел не к ближним кустам, а в дальние, на другой стороне островка, чтобы проветрить голову. Там и воняло поменьше.
Караулов на этом берегу действительно не было, хотя батраку показалось, что тсецкие костры горят ярче обычного. Будто маяки. Поворачиваться к ним голым задом Цыка отчего-то постыдился, зашел поглубже в кусты – и башмак неожиданно увяз в рыхлой земле. Кротовина, что ли? Батрак раздвинул ветки, давая дорогу лунному свету. Да нет, тут, похоже, лопатой поработали. Клад?! Цыка там-сям ковырнул носком – неглубоко зарыли, что-то твердое прощупывается. Вот уже и забелело на дне ямки…
Батрак присел на корточки и копнул поглубже.
Без факела стало совсем худо. Пришлось брести почти на ощупь, даже плесень не везде росла. Плевуны, правда, больше не встречались: то ли уже улетели на охоту, то ли в этой части подземелья их не водилось. Зато развилок тут было столько, что Рыска почувствовала себя запутавшейся в мочалке блохой. Проще, кажется, взять кирку и продолбить колодец вверх.
Девушка наконец нашла одну из Райлезовых стрелок, свеженькую, беленькую, но Альк отрицательно качнул головой:
– Туда нам точно нельзя.
– Почему? Ловушку-то мы уже миновали!
– Сомневаюсь, что она здесь одна. Давай в соседний ход.
Рыске захотелось заскулить от обиды, словно перед ее носом захлопнули найденную с таким трудом дверь. Ноги подкосились – опять это бесконечное блуждание впотьмах?!
– Альк, – виновато прошептала девушка, чувствуя себя настоящей – как там на воровском языке? – «тележкой», причем груженной камнями и с квадратными колесами. – Я очень– очень устала… И так пить хочу…
Саврянин, не рассердившись, сразу остановился.
– Я тоже. Давай передохнем. – Альк вытянул руку, нашаривая стену, и присел возле нее. Отцепил от пояса баклажку. – Только все не выпивай, неизвестно, сколько мы тут еще пробродим.
Рыска радостно вцепилась в воду и тут же выхлебала половину. Потом спохватилась, набрала полный рот, чтоб растянуть наслаждение и отмочить горло, и вернула баклажку. Альк сделал всего один глоток и повесил ее на место, попутно наткнувшись на оттопыренный карман.
– Есть хочешь?
Девушка с мычанием кивнула, поперхнувшись водой и чуть ее не выкашляв.
– На. – Саврянин вытащил краюху. Она изрядно помялась, но сейчас Рыска обрадовалась бы и горсти крошек.
– А ты?
Альк хотел отказаться, но при запахе хлеба желудок решил, что самое страшное уже позади, и требовательно заурчал. Девушка, не дожидаясь иного ответа, разломила краюху пополам.
От еды (хотя сколько ее там, Рыска бы сейчас и целую ковригу умяла!) на душе стало повеселее, а вот тело, наоборот, окончательно сдалось. За три дня погони ни Альк, ни Рыска толком не спали и даже не отдыхали, и чем дольше они сидели, слишком обессиленные, чтобы даже говорить, тем меньше хотелось вставать. Девушка как-то незаметно привалилась к саврянину боком, потом и голову ему на плечо опустила. Почувствовав, что подруга начинает обмякать, Альк тоже сдался, придержал ее рукой и лег. Рыска тут же свернулась клубочком, судорожно вжимаясь спиной в живот саврянина.