В кормильне было темно и тихо, а когда Рыска с Жаром наконец выстучали из-за ворот хозяина, тот им не обрадовался.

– Альк? Да он уже с лучину как ушел! – возмутился мужик, отчаянно зевая.

– С лучину?! Мы ж лучину назад еще вместе были!

– Ну, может, со щепку, – уступил кормилец. – Только я снова заснуть успел, как вы барабаните!

– Он мечи забрал?

– Забрал, забрал. – Хозяин зевнул особенно раздраженно и захлопнул смотровое окошечко.

– Не понимаю, – удивленно сказала Рыска, поворачиваясь к Жару. – Дорога ж одна, мы не могли разминуться!

– Значит, еще куда-то пошел.

– Куда?!

– К Сиве, варенухи выпить. На речку – он же любит по ночам купаться, – начал перечислять Жар. – Молельня еще открыта.

– Вот уж куда Альк точно не пойдет!

– Почему, он заходит иногда, – огорошил подругу вор.

– Зачем?!

– С мольцом о чем-то говорит, потом монетку в чашу бросает и уходит. На статую Хольгину даже не смотрит! – ревниво заметил Жар.

– Наверное, о путнике расспрашивает, – решила Рыска. – В молельню же новости со всей округи стекаются. Пошли туда!

Вор почему-то поскучнел, но возражать не стал.

Идти пришлось недалеко, на соседнюю улицу. У порога молельни Рыска замялась. Хольге она исправно молилась и заветы ее соблюдала, как могла, но весковый молец отбил девушке всю охоту заходить в земную обитель Богини. Вдруг Хольга действительно не любит видунов? Лучше и ее не раздражать, и самой поберечься.

Жар, напротив, поднялся по ступенькам как к себе домой. Оттеснил Рыску и уверенно, но осторожно потянул за ручку двери. Та, предательница, все равно заскрипела, и молец, в благоговейном молчании стоявший напротив Хольгиной статуи, обернулся.

По рассказам друга Рыска почему-то вообразила, что Жар и здешний священнослужитель похожи как две капли воды, только один молодой жулик, а другой старый, такой же бойкий и хитроглазый. Но молец оказался щуплым, едва начавшим седеть мужчиной лет сорока, ростом, пожалуй, даже чуть ниже Рыски. Правой руки – точнее, ее кисти – у него действительно не было, однако длинный рукав рясы успешно это скрывал. К тому же под мышкой калека держал Хольгину книгу, большую, с золочеными уголками, и если бы Рыска не знала, куда смотреть, то вовсе не заметила бы его увечье.

– О, Жар! – обрадовался молец. – А я-то, грешным делом, решил, что ты домой удрал и мне самому пол мести придется.

– Что вы, – уныло ответил парень, надеявшийся, что священнослужитель занят каким-нибудь богомольцем. – Я только за сестренкой сбегал, она сегодня в кормильне выступала.

– Наслышан, наслышан, – улыбнулся девушке молец. – Знаменитая Рыска-с-Хутора, верно? – Голос у него был тихий и мягкий, взгляд прямой, ясный, и в другое время девушка, пожалуй, сразу прониклась бы к нему расположением. Но сейчас ей было не до того.

– Скажите, пожалуйста, к вам Альк недавно не заходил? – нетерпеливо спросила она.

– Нет, – с сожалением ответил молец, догадавшись, что для девушки его ответ очень важен. – Что-то случилось, милая? Я могу помочь?

Рыска сникла. Где живет Сива, она не знала, и дальше искать саврянина, похоже, было бесполезно.

– Я… Мы просто беспокоимся, – пробормотала она, отступая и опускаясь на лавочку у стены. Жар вытащил откуда-то растрескавшееся по краям корытце, вылил в него остатки воды из большой медной чаши перед статуей, обмакнул туда веник и пошел кропить пол, освящая и одновременно прибивая пыль.

Молец присел рядом с девушкой, бережно уложил книгу на колени. В молельне пахло людским потом, сладковатым чадом и немного – полевыми цветами, большой букет которых стоял в вазе как раз возле лавки. Половина светильничков перед статуей выгорела до дна, и прорех в одуванчиковом поле огоньков становилось все больше и больше. Одни угасали медленно, отчаянно цепляясь за остатки фитиля, другие, напротив, ярко вспыхивали, прежде чем исчезнуть. Дымки обвивали статую Хольги, как слетающиеся к настоящей Богине души.

– Любо-дорого поглядеть, верно? – как ни в чем не бывало заметил молец, кивая на Жара. – Старается. Уже под коврик почти не заметает, только под статую – ее-то не поднимешь, чтобы носом ткнуть.

Рыска несмело улыбнулась:

– Он вообще-то хороший. Просто… убирать не любит.

– Хороший, – согласился священнослужитель. – Шебутной только, еще ни разу его жизнь по-настоящему не припекала. – Молец перевел взгляд на отсутствующую руку.

– Некоторых и припечет – не поможет, – вырвалось у девушки.