— Писк сезона, само собой: красный. Капитан, может, покажете девочке?

Княгиня, кажется, чуть улыбнулась, подошла к своему сейфу, открыла его — просто за ручку, ибо сейф охранялся заклятьем — и достала оттуда небольшой тючок из коричневой бумаги. Растеребила угол.

Сперва Сандре показалось, что цепкие пальцы Княгини извлекли паутину с каплями росы. Потом — что тончайшую пленку с поверхности мыльного пузыря. Потом — дрожащее отражение пламени, оторванное от поверхности зеркала. Княгиня подхватила край, ткань обвисла, и сразу стала тонким слоем перламутровой краски на пальцах капитана.

— С-с ума сойти, — прошептала Сандра. Она первый раз видела оловатский шелк.

— Не надо, недостойный вас повод, — покачала головой капитан. — Вы, кажется, что-то хотели предложить?..

— Ага, — кивнула Сандра. Вид лужицы красного серебра, чуть ли не струйкой стекшего с ладони княгини на стол, здорово подстегнул ассоциативную память. — Марина Федоровна, вам когда-нибудь приходилось читать Александра Грина?

— Да, разумеется.

— «Алые паруса» помните?

— Естественно.

— Это что? — спросила Людоедка. — Об эфирниках?

— Нет, о моряках, — покачала головой Сандра. — Это рассказ про то, как придумали ткань провозить контрабандой вместо парусов. Ведь никто не может запретить капитану делать паруса из чего он сам захочет.

— Интересную мысль вы вынесли из этой истории, — Княгиня приподняла левую бровь. — Но вам не кажется, что таможня несколько неадекватно отнесется к нашему стремлению вынести за пределы порта шелковый аварийный парус?

— Я не об этом, — сказала Сандра. — Я о том, что контрабандную ткань можно замаскировать подо что-нибудь другое. Например, если этот… шелк, — как зачарованная, она не отрывала глаз от искусственного огня, — так легок и тонок, то его можно драпировать. Его можно сделать многослойным.

— Даже если мы сошьем из него занавески в кают-компанию, за таможню мы их не протащим, — фыркнула Людоедка. — Не такие идиоты там работают.

— Но, может быть, они могут увлечься? — глаза у Сандры горели каким-то неимоверно многообещающим с точки зрения Людоедки и Балл светом.

Здание Большой Таможни располагалось сразу за Сухим Портом. В ведение этого учреждения в числе прочего входил забор из местного заговоренного тростника железной твердости, и будьте уверены: охраняли его на совесть. За забором, в коем Таможня служила единственным пропускным пунктом, начинался городок Амбервиль, занимающий весь Янтарный остров и парочку соседних — Яшмовый и Аметистовый. Столица Жемчужины не отличалась красотой: в ней не было ни широких улиц, ни архитектурных изысков, ни разряженной публики, не даже сколько-нибудь пристойных питейных заведений. Зато имелись широкие полудикие пляжи в дивной красоты лагунах, нежно-салатовое теплое море и водопады, ниспадающие со скал. Но все эти чудеса, увы, оказывались запретны для тех экипажей, которым не удавалось пройти таможенный контроль.

На Жемчужину запрещен был ввоз предметов роскоши — всех вообще, а не только оловатского шелка. Но не потому, что они на ней производились, и правительство не терпело конкуренции. Наоборот. На Жемчужине не производили ничего, даже отдаленно напоминающего роскошь — любые излишества запрещались на этой пуританской планете законодательно. Эфирники редко покидают территории портов, а они от планеты к планете одинаковы; должно быть, не один капитан, провозивший сюда земной коньяк или золотую пудру с Белкали задумывался, кто может пользоваться всеми этими приятными мелочами в мире, где частная жизнь любого гражданина должна быть на виду все девятнадцать часов местных суток. Но — покупали. И платили хорошо, не торгуясь.

…Младший преподобный Еремия Сандерс, дежуривший по таможне, тоскливо косился на часы под потолком большого зала и ждал законного перерыва, когда можно будет выйти из здания Таможни на пирс, полюбоваться трепещущими на ветру листьями древовидной конопли и подумать о чем-нибудь постороннем, не связанным с потоком грешников из внешних миров. Грешников было не так чтобы много, но таможенникам вменялось в обязанности досматривать любого, выходящего из порта, включая персонал, а это прибавляло хлопот.

У чиновника нестерпимо ныли виски, и казалось — если он хотя бы в мыслях своих не отвлечется, его бедная голова взорвется, ошметки пролетят через весь зал и шлепнутся прямо на большой канцелярский стол старшего преподобного Боллинга. Как раз когда тот будет подписывать бумагу об очередном сокращении жалования с целью повышения благочестия. Думать пришлось бы под видом молитвы, но любой служитель церкви уже с ранга послушника вырабатывал жизненно необходимую способность всегда сохранять на лице молитвенное выражение.