Отвага. Опыт. Умение выживать. Стремление знать жизнь с изнанки. Какое дерьмо это все. Как это далеко оказалось от того, что я искал. Человека искал – нашел зверя, и где? Внутри себя. А то много ума надо, чтобы запугать группу лентяев громогласной воровской феней. Дрянь, грязь, все не то, еще выпить хочу.

Допьюсь до точки, потом брошу. Поеду к жене, мириться. И это время близко.

Наверное, всякий мужчина, крепкий и неглупый, имеющий – в свои, допустим, двадцать восемь или тридцать – надежную доходную профессию, регулярно думает примерно так: ладно, если все рухнет – пойду шоферить. Или кирпичи класть. Руками работать. Не пропаду!

Я тоже так думал. И когда сидел, в кителе от Кензо, перед компьютером, передвигая из банка в банк миллионы. И когда умничал под объективами НТВ во дворе мэрии Грозного, в окружении камуфлированных вайнахов. И в другие моменты. Не пропаду! Фантазируя, я представлял себя мрачным, почему-то в вязаной шапочке, натянутой на уши, или в спортивном балахоне с капюшоном, такой аутсайдер, похуист небритый, водитель грузовичка, весь в мозолях, в себя погруженный. В ушах – музыкальные провода, какой-нибудь лаконичный лаунж. Девиз: «Проиграл, но не сдался». Поэтому, когда Иван, блестя очками, однажды предложил мне развозить по магазинам тряпичные игрушки, я только кивнул, я все знал наперед и через неделю уже имел и шапочку, и тусклый взгляд аутсайдера.

Иван не нажил капиталов на торговле игрушками. Но и не голодал. Я гордился своим братом. У брата был офис, компьютер, пиджак, прямые поставки из Шанхая, кресло с подлокотниками и карта Москвы, где вонзенные флажки обозначали дружественные магазины, согласные выставлять на дефицитнейших площадях тряпичных шанхайских пупсиков, аляповатых «гарри-поттеров» и подозрительно быстро линяющих обезьянок. От голой идеи до первого заработанного рубля у Ивана прошло не более года, мизерный срок даже в избалованной мгновенными прибылями столице. Пупсики, обезьянки, свинки и медведики приводили в мгновенный восторг любого несгибаемого директора, при условии, если директор – женщина. За шесть месяцев Иван подписал пятьдесят контрактов. Его глаза блестели, как анодированные запонки. На Рождество он предполагал удвоить оборот, а ко Дню святого Валентина бесповоротно разбогатеть. Он трудоустроил своего опухшего бедного родственника за две минуты. 8

Родственник тогда уже снимал квартиру. Не в Москве, конечно. Он не хотел покидать городок в табакерке. Мать помогла, нашла по случаю однокомнатный апартамент за смешные деньги. Я хотел жить в мрачном логове – под стать самоощущению, чтоб раковина с облупившейся эмалью, чтоб отбитый кафель и окна без штор, чтоб на заднике жирно дымили черным индустриальные трубы, – но в итоге заехал в свежее, чистое жилье с новой мебелью и красивой кухней. Под окнами – детский садик. Мама подарила чайник и нарядное одеяло.

Здесь я ни разу себя не порезал. Не стало времени.

Для развоза игрушек пришлось купить машину, за триста долларов. Понятно, что это была за машина, но я провел наедине с нею четыре дня и кое-как подремонтировал (у нас говорят «подшаманил», это точнее, ведь машине надо посвятить не только время и навыки, но также некоторое количество нервной энергии: отругать ее, пнуть ногой бампер или погладить по крыше, произнося слова любви; тогда она вывезет тебя к лучшей жизни).

Просыпался в пять тридцать, в шесть стартовал, в восемь добирался, в девять загружался. Пять мешков, в каждом по пятьдесят обезьянок.

Обезьянки были с секретом, при нажатии на пузико они декламировали: «Я люблю тебя!» По-русски; даром что китайские. Если набить обезьянками полиэтиленовый чувал, плотно, и нажать сверху, обезьянки начинают гомонить хором, мультипликационными фальцетами, на десять–пятнадцать голосов.

»Я люблю тебя». «Я люблю тебя». «Я люблю тебя».

Подъем российской экономики я наблюдал изнутри; из кабины натужно рычащей тачки. На самом деле это был подъем китайской экономики. Они производили – мы потребляли. Настоящим символом экономического бума для меня стала тряпичная китайская обезьянка, поющая о любви на чистом русском языке. Ведь на самом деле, как легко догадаться, людям нужны вовсе не джипы, не микроволновые печи и не плазменные панели. Не мезотерапия, не сумочки змеиной кожи, не фуфайки от Тома Форда. Не аэрография, не выдержанные шотландские самогоны и не вертикальные турбосолярии. Люди хотят, чтобы их любили.

Сдать товар в супермаркет – целая история. У грузового портала всегда очередь. Грузовики. У кого пельмени, у кого сосиски, у кого чипсы. Стоят по полдня, иные с четырех утра. Облака дизельного выхлопа, глаза слезятся, как в Чечне, рядом с танковой колонной. Сунешься без очереди – легко могут рыло начистить. Но Иван умел и любил учитывать сексуальную составляющую бизнеса: в каждом магазине был менеджер, молодая женщина, получающая, согласно приватному уговору, бесплатную обезьянку. Вдобавок в каждый магазин шло не более одного мешка. Взвалив такой мешок на спину и сделав зверское лицо (это у меня легко получалось), я бежал вдоль очереди из грузовиков, к служебному входу, требовал позвать Машу или Наташу, обезьянки вопили о любви, Маша-Наташа таяла и расписывалась в накладной.

Четыре-пять точек в день. Бензин оплачивался отдельно.

Первый месяц был ужасен. Несколько раз я ночевал в офисе. Если оставались силы, возвращался домой, за восемьдесят километров, добирался в полночь, выпивал стакан и падал.

Ездить на работу за восемьдесят километров, два с половиной часа туда и столько же обратно, все время в пробках – отличный масштаб для мегаломаньяка.

Но деньги грели, я их копил. Они, правда, копились, бля, медленно.

Превращение высокопоставленного пресс-секретаря 8 в сутулого шоферюгу далось мне легко. В конце концов,