— Тогда в чем проблема? Не пойму… Сник банкир. Лицом посерел. Снова морщинки у глаз собрались:

— Вчера ко мне приходили… Сказали, если решение будет принято — мне не жить…

Пришел черед Александры заволноваться. Запахнула потуже облепивший гибкое тело халатик, ноги голые с кресла спустила. За сигареткой нервно потянулась:

— Но это же… шантаж! Угроза смертью! За это судить надо!

Развел потерянно руками старый друг:

— А чем я докажу? Заявление в милицию напишу? Так разговор-то с глазу на глаз был. Без свидетелей.

— Все равно! — поднялся почти до крика испуганный женский голос. — У тебя же охрана есть! Служба безопасности! Пусть разберутся!

— Они с ворами связаны… Тут никакая служба безопасности не поможет. Подошлют наемного убийцу, и все…

— Так, а смысл где? — внезапно успокоилась красавица. Продолжила раздумчиво: — Если решение будет принято, они один черт из пайщиков вылетят. Зачем тогда убивать? Не вяжется что-то… Логика не просматривается.

— Вот и я думаю: может, от бессилия пугают? Конечно, как председатель правления банка вес я имею значительный, но решать-то будем коллегиально…

Поднялась Александра. Сзади к милому другу подошла. Прижалась грудью к сильной спине, вихры седеющие потрепала:

— Я бы на твоем месте с другими членами правления переговорила. Может, и их… пугали. С решением бы долго не тянула. Раз-два, по-быстрому, и — в дамки! А там, глядишь, само собой все уладится.

Она поразила Его прямо в сердце. Сразу же. С первого взгляда. И даже раньше.

Сначала был запах. Тонкий, щекочущий ноздри аромат, такой возбуждающий и одновременно удивительно нежный. Ни с чем не сравнимый волшебный дурман. Не тяжелый и чувственный, как многие известные Ему французские духи, но и не приторно-слащавый, как отечественная дешевка. Это было нечто изысканное и почти неуловимое. Как аура. Как таинственное невидимое облако, попав в которое невозможно было остаться равнодушным к его хозяйке.

И только после был взгляд. Внимательный, чуть насмешливый взгляд пронзительно синих прекрасных глаз.

Казалось, эти смеющиеся глаза вбирали собеседника целиком, без остатка. И сразу же отбрасывали назад, как выжатую лимонную корочку. В доли секунды поняв и дав оценку всем мыслимым достоинствам и недостаткам. Именно всепонимающий разящий взгляд раздавил Его. Запутал, смял ненужной бумажкой, заставив мгновенно забыть показавшиеся вдруг такими ничтожно мелкими собственные заботы и хлопоты.

И сделал убийцей.

Нет, Он честно боролся с наваждением. Изо всех сил гнал от себя черные, тихой сапой отравляющие разум страшные мысли. Но это было сильнее Его.

Внезапно вспыхнувшая искорка темной страсти постепенно разгорелась и превратилась во всепожирающий, коптящий смрадом костер. И это бушующее в стесненной груди пламя выжгло за ненадобностью все прочие позывы и желания.

Тогда Он понял — это провидение. Его судьба. Великий смысл и цель всей жизни. Далекая, почти недостижимая Цель с большой буквы.

Сама того не ведая, она стала его Королевой. Королевой заботливо лелеемой, тщательно оберегаемой сокровенной мечты тихо сходящего с ума маньяка.

Красивая кокетка казалась ему почти небесным чудом. Кристально чистым прекрасным видением среди царящего вокруг грязного блуда и хаоса.

Наивной, слабой, безропотно уступающей наглым домогательствам сильных, нахально-дерзких, падких на легкую поживу хищников-мужчин.

Несчастной жертвой, покорно раскрывающей объятия и делящей кровать с самым нахрапистым из жадных до плотских утех развратных проходимцев.

Естественно, без желания. Против собственной воли. Холодно и отстранение с достоинством отданной на заклание безвинной овечки.

И в то же время — он знал! — она ждала Его. Ждала страстно, слепо, с мольбой на искусанных очередным насильником нежных устах.

С той не рассуждающей верой, на которую только способна по-настоящему любящая женщина. Со всем пылом нерастраченного жаркого сердца.

При этой мысли Он впадал в буйный, неописуемый гнев. Катался по полу, в кровь изгрызая пальцы. Бил неистово кулаком в стенку, нагоняя страх на стариков-соседей. А потом часами неподвижно сидел перед подключенным к видеомагнитофону телевизором. Жадно вглядывался в сверхоткровенные кадры, представляя на месте очередной порнодивы свою Королеву.

И вновь закипал необузданным бешенством. Снова терзал ни в чем не повинную подушку, глуша в ней утробный звериный рык и слезы бессильной ярости.

Убийство… Слово изначально показалось гадким, шершавым и противным на вкус. Каким-то чужеродным и никак не отражающим сути задуманного Им действа.

Разве можно так грубо и вульгарно обзывать то, что Он собирался совершить? Это же не пьяная поножовщина! И не совершенно антигуманное уничтожение ни в чем не повинных животных.