– Не беспокойся, Пейре, в святой земле все будет зависеть только от тебя, там ты сможешь стать королем или правителем, привезти много золота и товара. Многие нищие рыцари, которые отправлялись в первый и второй крестовые походы» не имея ни лошади, ни приличного вооружения, возвращались с набитыми золотом сундуками. Так что возможно, что по возвращении ты сможешь пожаловать своей дочери и ее приемному отцу целый город или небольшую провинцию.

Обрадованный такими перспективами Пейре пошел дальше, и втайне от своего друга и покровителя Рюделя переписал письмо к Андре, в котором дарил ему свой тулузский дом, с правом продажи или сдачи внаем. Кроме того, он обещал высылать по мере возможности деньги, которых должно было хватить на уплату податей и содержания прислуги.

«Буду свободен как ангел небесный – без дома, без семьи, лишь белая лютня за плечами и лунная дорожка в море. Плыви по ней за мечтой, за судьбой, за любовью…» – пел Пейре Видаль. Его путь был легок и почти что невесом, как дымка над водой, как песня над кормой. А душа уже летела вперед за океан навстречу подвигам и приключениям.

Но если Пейре мечтал о походе как о прекрасной сказке, в которой по пророчеству Джауфре ему светила корона, золото и прекрасные женщины, сам принц по мере приближения заветного дня становился все мрачнее и мрачнее.

Он ждал встречи с прекрасной повелительницей своего сердца, как ждут встречи с судьбой, желая ее и страшась. Дело в том, что Джауфре много лет мечтал о даме, лица которой никогда не видел. Он полюбил прекрасную и благородную Мелиссину Триполийскую, только услышав о ней. Много лет трубадур и принц слал к стопам своей дамы сердца полные любви и тоски признания, и вот теперь они должны были увидеть друг друга.

«Меня любовь узрит, и тут же я умру», – написал Рюдель и понял, что предсказал собственную кончину.

В вещем сне он уже видел лицо своей дамы, которая звала его, заклиная святым именем Амура. Наконец принц решился совершить свое паломничество за любовью и смертью.

Об этой странной идее принца знали все его друзья, но верил в пророчество только впечатлительный Пейре. Он умолял Джауфре отказаться от опасного путешествия, заклиная его спасти свою жизнь. Но принц был неумолим и в 1189 году в составе эскадры Ричарда Львиное Сердце его корабль отчалил от пристани Марселя.

Корабль, на котором плыли Пейре и Джауфре, входил в состав крестоносской эскадры. Широкогрудые и важные суда медленно и вальяжно шли на расстоянии друг от друга. На каждом из боевых кораблей кроме команды было в среднем по пятьдесят крестоносцев, со своим командованием. На корме королевского судна сияли щиты со львами и цветами дрока.

На шедшим за ним паруснике можно было различить французские лилии. Герб Рюделя представлял собой золотой кубок в окружении двух зеленых ветвей оливы, но кроме них Джауфре велел закрепить щит, на котором была изображена голубка, несущая в клюве цветущую ветвь омелы. Еще на берегу он показал Пейре эту эмблему, пояснив, что голубь символизирует рыцарскую любовь, а ветвь омелы – чистоту и непорочность. Он придумал этот рисунок после того, как посетившие его земли бродячие трубадуры рассказали о необычайной встрече Пейре Видаля с богом, имя которого было Любовь, дамой по имени Благосклонность, а также их спутниками Верностью и Стыдливостью.

– Почему же вы не велели изобразить на щите какой-нибудь символ благосклонности, узрев который прекрасная дама поняла бы ваши намерения и снизошла к вам своею милостью? – Гордый доверием принца и вниманием к своей скромной персоне, спросил Видаль.

– Дама Мелиссина прекрасно знает, чего может добиваться от нее влюбленный рыцарь. Она уже слышала мои песни, которые, к сожалению, несли ей другие певцы. На эмблеме же я специально велел запечатлеть символы рыцарской любви, чистоты и непорочности моих намерений служить ей.

– Но, сир, отчего же тогда вы не хотите поместить сюда символ верности?

– Я верен прекрасной даме и клянусь, что, буду ли я отвергнут донной Мелиссиной или стану ее возлюбленным, моя рука никогда больше не обнимет другую женщину, – лицо принца при этом сделалось серьезным, так что Пейре закрыл рот, мешая сорваться с языка новой шутке.

Погода выдалась ровной и спокойной, масляная поверхность моря сияла желтыми и розовыми цветами заката, сливаясь с небом.

На палубе крестоносцы проигрывали друг другу в кости жалованья за ближайшие месяцы и доли от участия в предстоящих операциях.

В такие дни хуже всего было тем, кто по каким-то причинам был вынужден проводить время в душном и насквозь пропахшем рыбой и морской травой брюхе корабля.

Пейре стоял, облокотившись о борт и радуясь ласковому бризу, дующему с востока. Сам он прекрасно переносил море, чего нельзя было сказать о принце.

Несчастный был вынужден лежать в каюте с зеленым лицом и готовыми низвергнуться наружу внутренностями. Несколько раз Пейре настаивал, чтобы слуги переносили Джауфре на палубу. Но сам вид воды, казалось, усиливал морскую болезнь. Рюдель то трясся от Холода, то задыхался от жары. Точно большая вытащенная на сушу рыбина он ловил ртом воздух, утверждая, что грудь его стеснена, словно ее обхватывают тесные доспехи. Когда образ доспехов заменил холодный камень, Пейре понял, что это конец. Снова и снова он читал вслух пророческие строки принца: «Меня любовь узрит, и тотчас я умру», пытаясь переделать текст, чтобы в финале Рюдель смог избегнуть смерти.