— Откуда она знает Лозового?

— Они ехали из Москвы в одном купе.

— Случайность?

— Я не верю в случайности. Хотя не исключаю этот вариант.

— Откуда она узнала, что Лозового собираются прикончить?

— От Шамана. Она его любовница. Она красивая женщина. Поэтому никто не нашел их связь подозрительной…

— Значит, Шаман снабжал ее информацией?

— Клянется, что нет. А Лозового в беседе с ней упомянул случайно. И то, говорит, даже имени его не назвал. Сама, мол, догадалась…

— Шаман знает, кого он подцепил?

— Нет… Пусть остается все как есть. Вероника не должна заподозрить, что взята под наш контроль.

— Значит, ты не торопишься раскрывать свои карты.

— Это ни к чему. Пусть Вероника ведет свою игру. Под нашим наблюдением… И ее коллеги тоже под колпаком. Мои люди отслеживают каждый их шаг.

— Как они себя ведут?

— Проявляют интерес к нашему заводу. Но пока ничего серьезного не предпринимают.

— Осторожничают?

— Вне всякого сомнения.

— Ты думаешь, эта Вероника знает, где Лозовой?

— Возможно…

— Может, оприходуем ее? Развяжем язык…

— В интересах дела нам не стоит раскрывать свои карты.

— Делай как знаешь. Не мне тебя учить.

— А Лозового мы возьмем… Ныркову очень не хотелось, чтобы Чусов не сдержал своего обещания.

Каждое утро Иосиф Виссарионович подходил к высокому шесту возле своего дома. И под звуки гимна Советского Союза поднимал красный флаг. Раньше он сам старенький проигрыватель включал.

Сейчас же это делал Рома. Старый грузин приобщил его к строительству светлого коммунистического будущего.

Хорошо, это строительство заключалось только в одном — в поднятии флага. Ну, еще спуск его вечером. А все остальное — не особо тяжкий труд по добыванию хлеба насущного.

У Какошвили был небольшой огородик. Урожай не ахти, но хоть что-то. Охотой он не промышлял. Хотя дичь окрест водилась приличная. Иосиф Виссарионович на огородик спину гнуть, а Рома на охоту с его одностволкой. Ружье допотопное, но бой у него отличный. И ни разу еще Рома не возвращался без добычи…

Флаг поднят. Рома за ружье. Иосиф Виссарионович за мешок. На огород даже не смотрит.

— На охоту, товарищ Лазо? — строго спросил заменитель товарища Сталина.

«Товарищ Лазо» — так называл его Какошвили. В честь пламенного революционера времен Великой Гражданской Бойни. Рома просил не называть его так. Мол, плохая примета. Ведь Лазо японские интервенты в двадцатом замучили. А его кто-то другой может замучить. В девяносто восьмом. Но Какошвили был непреклонен. Лазо, значит, Лазо.

— На охоту…

— А я в деревню, — сказал старик. — Хлеба надо купить, круп, масла, табаку. Тушенку брать не буду. Надеюсь, ты свежего мясца принесешь.

— Мамонта забью, какие проблемы.

— А может, со мной сходишь? Далеко идти, а ноша тяжелая. И по пути что-нибудь подстрелишь…

— Только в деревню я заходить не буду. А вдруг там японские интервенты?

— Как скажете, товарищ Лазо…

До деревни Ляпино шли долго, часа четыре. Впрочем, какая это деревня? С десяток изб, только половина из них обитаема. Но неподалеку река. А по реке на моторной лодке сюда раз в две недели продукты забрасывают. Какошвили знал, когда приходить.

Он загрузил провизией два заплечных мешка. Черствый хлеб на сухари, крупы, масло, соль, спички, сигареты без фильтра. А еще двухлитровая банка черной икры. С тяжелой ношей он вышел из деревни и углубился в лес, где его поджидал Рома.

— Случайно завезли, — сказал дед, вынимая из мешка банку. — Красота! Побалуюсь…

— И сколько это чудо стоит?

— Пять тысяч новыми… Дорого, очень дорого. Поэтому никто не покупал. Говорю же, случайно завезли. А вот мне эта банка по силам…

— А деньги? Откуда у вас деньги?

С огорода старик на продажу ничего не возит. Нечего да и некуда. Охотой не занимается — белок да куниц на шкурки не бьет. Из старых запасов у него ничего быть не может. Уже давно он в тайге живет, задолго до денежной реформы здесь появился. Все рубли, которые он мог взять с собой, уже давно превратились в разноцветные фантики. А о долларах в те давние времена он думал как о буржуазной пропаганде и не купил бы их у валютчиков под страхом смерти.

Откуда деньги?

— Как откуда? — ответил старик. — На золотишко меняю…