Фехнер не спеша листал изрядно потрепанную, грязную солдатскую книжку.

— Так вы, значит, говорите, что совершенно случайно оказались возле казармы и случайно были ранены, — проговорил он, не поднимая глаз. — Тогда почему же вы не попросили помощи там же, у товарищей, а отошли так далеко от казармы? — Он внимательно посмотрел на Фундингера и повысил голос: — Не считайте меня чересчур наивным!

Фундингер понял, что ему не остается ничего другого, как пойти на риск и поставить на карту все.

— Я, как и вы, немец, герр обер-лейтенант, — тихо проговорил он, — и так же, как и вы, хочу добра нашей стране и живущим в ней людям… — Офицер продолжал недоверчиво разглядывать его, и Фундингер уже увереннее продолжал: — Ведь все они ждут нас домой, ждут мира. Ваши родители живы? Тогда вы, конечно, знаете, как нас ждут на родине…

Фехнер хотел возразить, сказать что-нибудь об окончательной победе, но все эти слова показались ему такими пустыми и незначительными в сравнении со спокойной убежденностью собеседника, что он не смог их произнести. Но как раз эта-то убежденность и та уверенность, с которой Фундингер спросил: «А разве не преступно посылать солдат в сражения, о которых заранее известно, что они будут проиграны, воевать против женщин и детей?!» — толкали Фехнера возразить ему.

Фехнер раздраженно пожал плечами. Его все меньше и меньше интересовало, кто же находится перед ним. Чем больше он возражал Фундингеру, тем очевиднее ему самому становилась его собственная неуверенность. Ему был нужен веский аргумент, аргумент для самого себя. «Сражения, о которых заранее известно, что они будут проиграны…» Незнакомец был прав тысячу раз. И все же он, офицер, давал присягу…

— Ну, дело, кажется, ясное! — Фехнер закрыл солдатскую книжку. Ему ничего не было ясно. Разве только то, что перед ним находился один из тех людей, с которыми ему не следовало бы иметь ничего общего, которых он, следуя строгому приказу, тотчас же должен передавать в военную комендатуру. Но вызвать кого-нибудь из комендатуры в этот дом? Тень подозрения сразу же падет и на Раису, и на ее мать. А если не вызвать? Кто-нибудь чужой обнаружит этого человека и донесет? Невыполнение приказа карается смертной казнью…

— Независимо от того, откуда вы появились и куда направляетесь, вы красный.

— Я немец, герр обер-лейтенант.

Фехнер пренебрежительно кивнул:

— И видимо, один из тех, кто устроил это безобразие в казарме, не так ли?

Фундингер колебался. Возражать не имело никакого смысла. «А что, если воспользоваться неуверенностью этого офицера, принудить его принять такое решение, которое принесет пользу и его подразделению? Вот это шанс!»

— Я уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия», — медленно проговорил Фундингер.

На мгновение в комнате воцарилось молчание. Олена испуганно переводила глаза с одного немца на другого. Фехнер беззвучно повторил эти ужасные для него слова. Раиса скользнула взглядом по еле заметному возвышению, обозначившемуся под покрывалом, куда она сунула пистолет, и слегка тронула Фехнера за рукав.

— Он ведь не делает ничего плохого, — сказала она проникновенно. — Разве тебе не хочется мира?

Фехнер повернулся к ней. Он вдруг понял: эта девушка так любит свою родину, что берет этого красного немца под свою защиту. «Боже мой, но ведь это равносильно самоубийству…»

— Да знаете ли вы, кто вы такой в моих глазах?! — в бешенстве выкрикнул он Фундингеру. — Вы!.. — Он с такой силой сжал солдатскую книжку в руке, что она превратилась в бесформенный комок бумаги.

Перед домом заскрипели тормоза автомобиля. Раиса решительным движением вытеснила обер-лейтенанта из комнаты и, выйдя следом за ним, закрыла дверь.

— Как ты поступишь? — спросила она. — Что тебе подсказывает совесть?

Фехнер устало опустился на стул и потер ладонями виски. «Черт возьми, что же делать? Если приехал кто-нибудь из комендатуры или с батареи… Для дезертиров только один путь! А приказ есть приказ, будь все это проклято! Мне на размышление нужно не менее двадцати четырех часов. Но за это время Раису и этого парня могут…» Как ни старался он привести в порядок свои мысли и принять какое-нибудь решение — ничего не удавалось. Он знал только одно: с Раей ничего не должно случиться! Ни в коем случае!

Раиса внимательно следила, как меняется его лицо.

— Что же ты решил делать? — спросила она еще раз.

В этот момент входная дверь распахнулась. Вошел солдат, вытянулся и, щелкнув каблуками, доложил:

— Герр обер-лейтенант! По вашему приказанию явился!..

Фехнер не сразу сообразил, что перед ним его собственный шофер. А когда понял, то коротко бросил:

— Иду. Подожди меня в машине.

Он поднялся. В голове стоял какой-то шум.

Как только солдат вышел из дома, Раиса снова подошла к Фехнеру. В ее широко раскрытых глазах, устремленных на офицера, застыл все тот же вопрос.

— Я вернусь завтра вечером. До этого времени он должен исчезнуть из дома, — сдавленным голосом произнес Фехнер.

Она обняла его за шею. Фехнер робко провел ладонью по ее волосам.

«Как я мог сомневаться в ее любви?» — подумал он.

Выбежав из дома и поскользнувшись на ступеньках, он разразился таким потоком проклятий, какого Рая никогда не ожидала от него услышать. Через минуту машина уже отъехала, а она все стояла посреди комнаты, потрясенная, хотя и испытывала чувство невыразимого облегчения.