То есть до тех пор, пока не было соизмеримого начала, о котором мы здесь разговариваем (пассионарности как эффекта энергии живого вещества биосферы), — эта система отсчета, единственно целесообразная, не могла быть должным образом аргументирована и использована. И так же, когда я ее открыл, оказалось, что это довольно просто и естественно.

И тут мы можем видеть, что этнический возраст всегда должен быть ограничен, потому что этническое развитие связано с определенным (оптимальным) количеством пассионарности. Мало пассионарности — исторические события идут менее активно, и наблюдается очень слабая сопротивляемость среде. Большое количество пассионарности — идет перегрев и взаимоуничтожение самых активных особей.

Пассионарность как огонь — она и греет, и сжигает, и тлеет. Оптимальные фазы (инерционные фазы этногенеза. — Ред.) всегда стоят где-то посредине между тем и другим (Л. Н. Гумилев показывает на соответствующие участки на графике «Изменение пассионарного напряжения в этнической системе». — Ред.), — между перегревом — началом или концом процесса. Но остановиться на этих — оптимальных фазах нельзя, потому что этногенез — процесс неуправляемый. Он проходит перегрев, и, за счет остывания пассионарности и всяких страстей, которые охлаждаются проливаемой кровью, он опять снижается до оптимальных величин.

И вот тут, если мы опять, заметив это, обратимся к соотношению между этногенезом и культурой, то мы увидим, что искусство требует сильнейшей пассионарности, чем война (тем более война гражданская — война лютая, самая страшная из всех войн), — она требует определенного уровня пассионарности, который возникает в какие-то века на подъёме (в определенном этническом возрасте) и на спаде (кривой этногенеза. — Ред.).

Обычно на подъёме памятников и произведений искусства и науки или не остается, или остается очень мало, потому что их сжигают следующие поколения. Книги уничтожают, рвут, кидают; картины жгут, статуи ломают; здания тоже губят. А от последующего, инерционного периода остаются о-огромные количества и очень ценных предметов искусства, и очень большое количество хлама, но такого, который в общем-то сделан на очень высоком уровне.

И поэтому возникает ложная идея технического прогресса, когда необходимое для оптимального уровня снижение пассионарности рассматривается как рост. На самом-то деле это не рост, а просто переход из слишком горячей бани в теплое отделение, где можно посидеть, отдохнуть, помыться, поговорить с приятелем. Но вечно там сидеть нельзя, — приходится одеваться и идти домой.

И вот о том, как этот процесс упадка и спада пассионарности (а не спада культуры) происходит, — я расскажу в следующей лекции. А сейчас разрешите мне закончить.

Итак, мы говорили об акматической фазе этногенеза, которая хотя и является высшим проявлением огромного количества пассионарности в том или ином регионе, в той или иной стране, но создает условия, при которых жить очень трудно. Не то чтобы, понимаете, совсем не возможно, но очень тяжело, когда пассионариев слишком много и когда они бессистемно бросаются друг на друга только ради своих личных интересов и побуждений. Иногда они выкидывают какой-нибудь лозунг, а иногда набирают себе сторонников самым простым способом: дают золотую монету и говорят: «Милейший! Возьми это и иди и говори всем, что наш герцог — добрый герцог». И этого оказывается достаточно, чтобы данный «добрый» герцог мог собрать себе такое количество сторонников, чтобы устроить великую смуту.

Не будем теоретизировать, посмотрим, как оно бывает в реальности.

Европа достигла этого пассионарного перегрева в XIV, уже основательно — в XV и в XVI вв. Этот период — страшный период, носит название Реформации, потому что он прошел под определенными лозунгами религиозного содержания. Но, как мы уже говорили, большая часть населения в богословских вопросах совершенно не разбиралась, а великолепно понимала, кого надо бить. И била тех, кого хотела… Причем в это время истинных католиков и горячих протестантов хотя и было некоторое большинство, но не подавляющее.

Вспомните тот случай, который описан у Дюма в «Трех мушкетерах», когда Мушкетон рассказывает своему хозяину Портосу, что он-то католик, а у него был брат — гугенот, а отец занимался разбоем на больших дорогах и, останавливая того или иного путника, спрашивал его, кто он такой — католик или гугенот? И грабил в обоих случаях, называя себя представителем противоположного исповедания. Но когда католики и гугеноты, ограбленные им, встретились после этого в кабачке и, договорившись, пошли, поймали этого папашу и повесили его, то «мы, — говорит с братом, — взяли каждый по мушкету. И я, как католик, пошел за гугенотом, а он, как гугенот, пошел за гугенотом, и мы обоих прикончили». То есть в данном случае мы должны рассматривать не столько лозунги, с которыми выступали те или иные партии, сколько их подоснову. А основы были одни — согласно тем принципам или лозунгам.