Разумеется, ее отец не забыл упомянуть об этом. Она понимала, что он держит ее при себе в Брюгге и не спешит отправить в Зеландию или в Брюссель, потому что не доволен дочерью и лелеет надежду, что покуда Саймон не покинул Фландрию, она еще может одуматься и поправить отношения между ними. Как ни странно, она все еще сомневалась. Для человека благородного воспитания, Саймон в саду вел себя безобразно (так она себе говорила). Он был избалован легкими победами, — но с другой стороны, кто устоял бы перед соблазном, с его-то внешностью? Она и сама… Она и сама испытала на себе его чары.

Если правдивы были слухи, и он и впрямь имел какое-то отношение к этой девице в подвале Меттенея, тогда его поведение вполне объяснимо. Что же касается той драки в Слёйсе, — не по годам резвый подмастерье Шаретти первым пролил кровь, а значит, заслужил все, что воспоследовало за этим.

Она заметила, что другие мужчины отзывались о Саймоне с некоторой толикой недоверия. Ему было уже далеко за тридцать, большую часть жизни он провел в праздности, и лишь за последние годы как будто взялся за ум. Она не забывала, разумеется, что в их последнюю встречу на его ухаживания ответила оскорбительными словами, которые вывели его из себя. Впоследствии она пожалела об этом, но ведь ее интересовал брак… Только брак, а не то, что он предлагал ей в тот вечер.

Впрочем, сейчас, если на то будет ее воля, появится возможность все поправить. У него и так было не слишком много доброжелателей, так что едва ли он захочет еще больше сузить этот круг, и если они встретятся сегодня, она будет с ним любезна.

Терять ей все равно нечего. Она не хотела уходить в монастырь. Три года прослужила королеве Шотландии, но так и не нашла себе мужа. Герцогиня Бургундская сейчас жила в Ньеппе, вдали от супруга, в окружении красавчиков-португальцев. За одного из них вышла сестра Саймона, но не было никакой гарантии, что свита герцогини преподнесет ей мужа: с тем же успехом она могла преподнести ей самого герцога.

Оставалось лишь гадать, шокирует ли такой поворот событий ее отца, хотя, вероятнее всего, напротив, он надеялся как раз на подобный исход. Помимо них с Гелис, у него больше не было наследников. Он и без того влез в большие долги, чтобы собрать старшей дочери небольшое приданое, которое сделало бы ее привлекательной для того сомнительного… ужасного шотландского лорда, получившего от нее решительный отказ. У нее были дорогие платья. У нее были семейные драгоценности, которые также стоили немало; и еще более редкие украшения, подаренные принцессами, которым она служила. Ей позволили сохранить все это. Роскошь увеличивала ее ценность на рынке невест.

Жаль, что она не вдова. Независимая, сама управляющая своей жизнью.

Она огляделась по сторонам. Очень скоро герольды, по обычаю, возвестят прибытие основных гостей, и процессия выстроится для входа в банкетный зал. Надо полагать, капитан фландрских галер будет сопровождать казначея. Поговаривали также, что дофин Людовик согласился почтить своим присутствием торжество.

Она уже встречалась с ним в Брюсселе. Остроносый, чуть за тридцать… Она как раз собиралась в свою трехлетнюю ссылку в Шотландию, а он только что бежал в Бургундию, спасаясь от своего отца. Когда-нибудь он станет королем этой страны, ну и Господь с ним. Но пока…

А, стало быть, красильщики все же не подвергают остракизму врагов других красильщиков. Вон там, на другом конце зала, Саймон Килмиррен.

Незаметно переводя отца от одной группы к другой, Кателина ван Борселен пробилась через заполненный до отказа зал туда, где обнаружила Саймона Килмиррена. Сегодня на его восхитительных светлых волосах красовалась сложное сооружение из тафты, изображавшее нечто растительное. Нарукавники были украшены лентами в форме листьев, а пуговицы на камзоле сделаны в форме желудей. Он стоял к ней спиной.

В позе его чувствовалась странная напряженность, словно в присутствии лиц королевской крови, что странно, ибо он стоял в кругу равных. Там были Также Джованни Арнольфини, торговец шелком, невысокий, темноволосый крепыш — друг ее отца; и Хуан Васкез, секретарь герцогини, приходившийся родичем по браку сестре Саймона. Еще двое, разодетые в дамаст и бархат, в шляпах, украшенных самоцветами, несомненно, являлись уроженцами Венеции. Переговариваясь на запинающемся французском, они то и дело обращались за помощью к Арнольфини, либо к седьмому члену их кружка, которого ей было пока не разглядеть, но чей итальянский удивительно напоминал потуги Томмазо Портинари говорить по-французски. Ее губы невольно дрогнули.

Затем отец Кателины вступил в круг, Саймон обернулся и увидел ее. Он нахмурился. Нахмурился.

— Милорд Саймон! Как чудно, — воскликнула Кателина, — что они уже выпустили вас. Долго вы пробыли в тюрьме?

Она говорила по-французски. Оставалось надеяться, что даже венецианцы смогут все понять. К ее вящему удовлетворению, красивое лицо несостоявшегося воздыхателя побелело от ярости.

Отец тут же ухватил дочь за руку:

— Кателина! О чем ты говоришь? Мсье Килмиррен не был в тюрьме!