Тобиас Беневенти никогда не отличался особым терпением, но, если нужно, он кое-что мог пропустить мимо ушей, особенно, если его подстрекали намеренно, вот так, как сейчас.

— Он сказал тебе, где еще водятся эти растения? — Он ждал. Старался сидеть спокойно. Пару раз Квилико едва не проговорился, но тут же вновь принимался пить, и под конец заснул под столом.

— Да, — ответил подмастерье Шаретти. Глаза его блестели подозрительно ярко, но он по-прежнему улыбался. — Но вам ни к чему краска для волос, и в любом случае я уже забыл, как называется то место, а мастер Квилико покинул Брюгге. Вы слышали об этом? Он ужасно напился. Капитан разгневался и отправил его с первым же караком в Джербу.

Тоби пристально посмотрел на него.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь?

Он знал, что нужно остановиться. Он ведь лекарь. Мальчишка тоже был неглуп и не хотел рисковать.

— Ну, кому как не вам знать, что больные порой в бреду несут всякую чепуху. Поговорим позже, когда я поправлюсь. И посмотрим, скажу ли я вам то же самое.

— Не тревожься, — отозвался на это Тобиас. — Ты ничего не сказал. Ложись. Сам не знаю, зачем я говорю с тобой.

— В самом деле? — переспросил Клаас. С закрытыми глазами он выглядел совершенно невозмутимым и даже насмешливым.

Тоби туда больше не возвращался: ни к чему. Тем более, он никак не мог ни на что решиться.

Уже через неделю Клаас начал вставать. А еще через пару дней уже сидел внизу, одетый, сложив на коленях целую кучу бумаг, в то время как Юлиус заканчивал длинный список закупок, сделанных вдовой, и оформлял все соответствующие документы. Именно это время выбрал Феликс, чтобы ввалиться в комнату с воплем:

— Что это значит?

Он весь побагровел от ярости.

Юлиус отложил перо.

Клаас поднял глаза.

— Не сейчас Феликс — попытался урезонить его стряпчий.

— Ты мне ничего не сказал, — выпалил Феликс. — Я только что услышал. Ты не сказал мне. — Глаза его метались с Клааса на Юлиуса и обратно. — Если ты уедешь, то я тоже.

Если не знать Феликса, то этот тон можно было принять за уверенность в себе и дружескую преданность. Но на самом деле, Юлиус прекрасно знал, что здесь нет ничего, кроме досады.

Он повысил голос:

— Твоя мать хотела сперва побеседовать с Клаасом. Феликс, ступай наверх. Мать поговорит с тобой об этом позже.

Клаас, которому низкое происхождение не позволяло проявить необходимый такт, переводил вопросительный взгляд с Юлиуса на хозяйского сына, вместо того чтобы тихонько заниматься своим делом.

Юлиус открыл рот.

— Они хотят отослать тебя прочь, — выпалил Феликс. — В…

— Феликс! — рявкнул его наставник тем командным голосом, которого Феликс порой слушался. Затем Юлиус встал и, жестом велев подмастерью оставаться на месте, насильно вывел хозяйского сына из комнаты и закрыл дверь. Когда он открыл ее десять минут спустя, то лишь для того, чтобы предложить своей нанимательнице занять стул с высокой спинкой, стоявший у письменного стола.

Клаас, поднявшись с места, не сводил сияющих глаз с Марианны де Шаретти. Юлиус вышел Клаас сел, повинуясь хозяйскому жесту. Наступило недолгое молчание, пока вдова разглядывала его.

И наконец промолвила:

— Ну, Клайкине.

Когда-то он носил это имя. Ребенком. Когда, заморенный и грязный, появился в доме Шаретти. Она взяла его ради своей сестры. Сестры, которая не имела никакого отношения к нежеланному младенцу, но по браку состояла в родстве с его семьей. С семейством де Флёри из Дижона и Женевы.

В первые недели, когда она выхаживала его, то порой называла этим детским именем: чтобы привлечь его внимание, когда он отвлекался, или направить мысли в иное русло, если вдруг он задумывался о вещах, которые едва ли могли способствовать выздоровлению. Но в последние две недели она предоставила другим людям заботиться о нем.

Он улыбнулся.

— Вы не можете сообщить мне ничего нового, демуазель. Конечно же, я могу лишь выразить свою благодарность, что вы держали меня здесь и были так добры все эти дни, когда я не мог служить вам.

Она невольно задалась вопросом, что он помнит из самых первых дней своей болезни: когда по внезапной ночной тревоге перепуганная горничная приводила хозяйку, не успевшую спросонья одеться по дневной форме, — в это жесткое, плотное, как футляр, платье с узкими рукавами и высоким горлом; и закрыть волосы под бархатной шапочкой с лентами и отворотами.

На самом деле, подлинное благословение. Когда она начнет седеть, об этом даже никто не узнает. Когда она растолстеет, складки платья надежно скроют фигуру.