На сей раз они не бросились прочь, но и не пытались что-то доказать. Они молча принимали его гнев. Едва лишь кто-то пытался открыть рот, как Феликс тут же обрушивался на него. Лоренцо, первым пришедший в себя, из самых лучших побуждений попытался перехватить Феликса за запястье. Тот ударил его по руке.

— Ну, ладно, — обиделся Лоренцо. — Если не желает верить, это его дело. — И ушел прочь.

Мальчики помладше подошли ближе. Джон Бонкль не скрывал своего смущения.

— Ладно, хватит. Так будет только хуже. Тебе не следовало говорить ему об этом здесь, Ян.

Ян Адорне обернулся к нему.

— А что еще я мог сделать? Он же не хотел выйти к нам. Но ведь он должен знать, верно? А не то придет домой и обнаружит…

— …в постели… — выкрикнул один из младших мальчишек, тот самый, что первым начал смеяться.

— …своего нового папочку! — завизжал другой. — Клааса!

Заливаясь хохотом, они ухватились друг за друга, не в силах устоять на ногах. У входа в клуб Белого Медведя мужчины начали переглядываться между собой, а шум, доносившийся изнутри, заметно притих. Ансельм Серсандерс заметил это первым и, на сей раз успешно, подхватил Феликса за локоть.

— Вы все, пошли вон отсюда. Джон, помоги мне. Ян, тебе тоже лучше пойти с нами.

Феликса из жара внезапно бросило в ледяной холод.

— Что… — заикаясь, начал он. — Это ведь неправда?

Он шел по улице, с одной стороны его поддерживал Ян Адорне, а с другой — двоюродный брат Яна Ансельм и Джон Бонкль. Дублет его был нараспашку. На рубахе — пятно, а чулки казались влажными изнутри. Завсегдатаи Портерслоджи по-прежнему негромко переговаривались у него за спиной. Он ощутил приступ тошноты.

— Мне нужно… Ведь это не правда?

Они находились в самом сердце делового квартала Брюгге, но все же приятели подыскали для него уголок, где Феликса стошнило под улюлюканье подвыпивших моряков. После чего друзья отвели его на берег канала, усадили у самой воды и смочили платок, чтобы протереть ему лицо.

— Это самая гнусная шутка, — Феликс весь дрожал. — Это было мерзко. Это было грязно, отвратительно, несправедливо… — Слезы катились у него по щекам. — Вы могли бы выдумать историю получше. — Он заметил, как они переглядываются между собой. Булыжник у него в желудке начал подниматься к самому горлу.

— Я иду в таверну. Не хочу вас больше видеть.

Они не тронулись с места, и он также не шевельнулся. Затем все же сделал попытку приподняться. И, закрыв лицо ладонями, зарыдал.

Джон Бонкль обнял его за плечи и, нахмурившись, обернулся к Яну Адорне.

— Рассказывай. Он должен узнать обо всем, что тебе известно.

Хеннинк, удивленно косясь на непривычно нарядное платье хозяйки, сообщил ей, что jonkheere Феликс отправился в Портерслоджи. Хеннинк и все прочие пока ничего не знали. Вернувшись из особняка Адорне, Николас с демуазель прошли сразу внутрь и пока оставались там. Работникам нельзя сообщать эту новость прежде хозяйского наследника. А хозяйский наследник, как резонно заметил Николас, лучше пусть узнает обо всем в доме, чем на улице.

Мать Феликса хранила молчание, думая о том, что слухи уже начали распространяться по городу. И хотя меньше всего ей хотелось, чтобы Феликс узнал обо всем на людях, но она полагала, что гордость не позволит ему устроить сцену в таком месте, как Общество Белого Медведя.

Так что, разумеется, он сразу пойдет домой.

Николас предлагал сообщить обо всем ее сыну заранее, и теперь она понимала, что это и впрямь было бы куда разумнее. Сейчас он не упрекал ее ни в чем.

Вероятно, он вообще никогда не станет делать ей замечаний. Не более, чем, к примеру, Хеннинк. У него не было такого права; хотя в деловых вопросах, порой, забываясь, он говорил с ней как равный.

Но пока можно было решить хотя бы один вопрос, и потому Марианна де Шаретти попросила мейстера Грегорио прислать к ней в спальню Тильду и Катерину. Она заранее отрепетировала все, что им скажет, и сейчас в упрощенном виде повторила те же доводы, что были представлены Адорне и прочим. Потому что Клаас такой умный, и они все его очень любят, она попросила, чтобы он помогал ей управлять компанией и остался с ними навсегда. Но мужчины и женщины, которые остаются навсегда вместе, должны пожениться. И теперь Клаас, которого им следует называть Николасом, стал ее мужем. Но, разумеется, он никогда не заменит девочкам отца. Они должны относиться к нему так же, как сама Марианна. Как к другу.

Катерина была озадачена. Теперь Клаас будет привозить подарки из Италии только для матери, а не для нее. Но нет, разумеется, нет. Все будет по-прежнему. И подарки будут для всех. Просто Клаас отныне станет работать в доме, а не в красильне. И называть его следует Николасом. Катерину это вполне удовлетворило.

А вот с побледневшей как полотно Тильдой оказалось труднее.

— Ни у кого из наших подруг матери не выходят замуж за лакеев.

Прежде чем Марианна успела придумать достойный ответ, ее младшая дочь воскликнула с негодованием.