Но она не распахнулась. Чьи-то шаги раздались внизу: должно быть, кто-то из слуг приносил воду и разводил огонь для возвращающейся хозяйки. Кателина, впиваясь ногтями ему в кожу, прошептала:

— Не уходи. Есть путь через сад. Мать не вернется еще несколько часов.

Он лежал неподвижно, скрывая лицо в простынях. Кто там говорил о владении собой?.. Он приподнял голову.

— Демуазель…

— Демуазель?! — возмутилась Кателина ван Борселен.

Повернувшись на бок, он взглянул на нее. Теперь она была совершенно бледной, ничуть не похожей на ту цветущую девушку первого раза, и кожа ее была влажной, волосы спутанными, а под глазами залегли синие круги.

— Как же еще мне вас называть? Я отнял у вас нечто драгоценное. Взамен, возможно, дал то, чего вы желали. И если это неправильно, то пусть так. Но больше чем на одну ночь… С обеих сторон это будет лишь алчностью.

До сих пор вопрос гордости не заботил ее. Но теперь он видел, она задумалась об этом.

— Будь ты, к примеру… стряпчим… ты женился бы на мне? Столь обезоруживающе, столь жестоко.

Со всей нежностью он взял ее за руку и промолвил:

— Даже если бы я был стряпчим, вы все равно были бы слишком хороши для меня.

Она закрыла глаза и открыла их вновь.

— Мне говорили, ты очень умен. Сдается, ты еще умнее, чем даже они думают. Ты вполне мог бы добиться для себя места в какой-нибудь торговой конторе. Так почему — ремесленник?

— Потому что мне это нравится, — отозвался Клаас. — Я выучился буквам. Но моя мать умерла. Теперь у меня есть все необходимое.

— Мне кажется, что ты лгал, когда сказал, что хочешь когда-нибудь жениться.

— Да, лгал. Но это не означает, что я могу вновь встать между вами и вашим будущим мужем.

С детской обидой она воскликнула:

— Ты больше этого не хочешь?

Он сел и задал вопрос напрямую:

— Вы готовы потребовать этого от меня? Как от слуги?

Она тоже села на кровати.

— Ты не слуга. Для меня ты — Николас.

Он повел плечами.

— Потому что я сделал то, что сделал, вы не смеете думать обо мне как о Клаасе. Но я слуга, и плохой слуга. Я слишком сильно пробудил вас, Кателина. Но то, что оказалось сильнее меня, в один прекрасный день окажется сильнее и кого-то еще. Вы не нуждаетесь в жалком подобии мужа. Вы несете наслаждение в своем собственном теле, и вы это знаете.

Она не ответила. Она смотрела, как он одевается, должно быть, впервые в жизни наблюдая за тем, как мужчина скрывает свое тело. Должно быть, сейчас она задается вопросом, не в последний ли раз… Но он ничего не мог добавить или с этим поделать. Когда он был готов уходить, то остановился у кровати, глядя на нее сверху вниз, и лишь тогда она заговорила:

— Если бы он об этом узнал, то, думаю, Джордан де Рибейрак убил бы тебя.

Эта мысль уже приходила ему на ум.

— Он не узнает. Не тревожьтесь.

Ее лицо казалось мертвенно-бледным.

— Почему он нанес тебе эту отметину?

— Он хотел, чтобы я для него шпионил за Саймоном. Я отказался.

— Почему?

— Почему отказался? Потому что если Саймона убьют, то я не хочу, чтобы меня обвинили в этом. Очаровательное семейство. Все ненавидят один другого. — Он ненадолго задумался над этим.

— Клаас? — каким-то странным голосом вдруг окликнула его Кателина, но когда он посмотрел на нее, сказала лишь: — Будь осторожен.

— Разумеется. Мне пора.

Она сидела неподвижно, кутаясь в покрывало, словно в монашеский плащ, и он не сделал попытки обнять ее. Вместо этого склонился и, поднеся ее пальцы к губам, поцеловал руку на придворный манер.

Она содрогнулась, и он поспешил уйти.

Он даже не помнил, что один раз назвал ее Кателиной. Он не понимал, даже в самой малой степени, что он сотворил.

Первый день Великого Поста выдался пасмурным и мутным, как головная боль, и дым лишь нехотя начал подниматься к небу из печных труб Брюгге. В светлом чистом доме Адорне детей подняли с постели, умыли, одели и отправили к мессе в Иерусалимскую церковь вместе с родителями, домочадцами и гостями. Чуть позже гости позавтракали и удалились восвояси, включая вдову Шаретти и обеих ее дочерей, которые на прощанье в изящном реверансе присели перед хозяевами дома и были расцелованы демуазель Маргрит.

Обе дочери, непривычно притихшие, отправились домой вместе с лакеем, тогда как их мать свернула в городскую ратушу, где город отмечал начало этого дня легким банкетом из свежепойманной рыбы и хорошего вина Она не ведала и не интересовалась, где сейчас находились мужчины из ее дома, и как они провели ночь.

Тильда проплакала до утра. Никто не мог винить отца Бертуша за то, что он отправил домой четырех девочек, — сам он сегодня слег с жесточайшей простудой. Досадно, конечно, что младшая ван Борселен так бесцеремонно присоединилась к ним, но, несомненно, Клаасу удалось быстро от нее избавиться. Кто-либо — слуга или, возможно, ее сестра Кателина? — отыскал Гелис и отвел домой. Марианну де Шаретти это ничуть не волновало.