— Ну, так что мы здесь торчим?

Встаю. Довольно, пошли отсюда! Беру на себя руководство.

— О чем размечтался, Миллиард? — Это я его так… — О несметности?

Клал я на это отродье.

А он как раз и не думает вставать. Потягивает кофеек… Сомнений нет… трупным разложением смердит, потому как совсем рядом, вплотную стою, все время трусь о него… Нюхаю, нюхаю… а насмешки строят они… Знать, считают меня деревенщиной, какая шарахается из-за всяких пустяков… Смотрим друг на друга, мнемся… Мне по фигу… как решил, так и сделаю… Видят они, что со мной не поспоришь.

— Значит, уезжаете вдвоем? Опять двадцать пять.

— На край света, куманек?

Пусть не думает, что у меня затрясутся поджилки! Никогда еще не принимал решений более твердых. А ему охота донять меня угрызениями совести, измучить вздохами… Ах ты, гнилушка несчастная!.. Я покажу тебе, что значит твердая рука! Плохо знает меня светляк! На все я готов, чтобы спасти мою прокуду! Чтобы вызволить ее из плена черных чар, оградить от происков загробий!.. Ах ты, пустобрех погребальных подземелий! Давай-ка выйдем! Меж собой порешим, костяной пустозвон! Прочь! Я — человек честный: хочу умыкнуть, похитить, увезти ее! Избавить от власти корыстных очковтирателей!.. Убью всякого, кто будет путаться в ногах, будь ты хоть расфосфором, едри твою!.. На край света, сказал я!.. Голова кругом идет от пьянящей восторженности! Не от вина — от ума, от сердца, от крови, кипящей негодованием и любовью!

— Ведь мы уезжаем, дело решенное! Так ведь, Вирджиния?

Эта ветреница должна сказать свое слово. Слишком молода? Рассказывайте!.. Непорочна? Черта с два!.. Погубить меня можно в любом возрасте. Она должна тотчас же обещать… Умоляю ее, заклинаю… Тут нужна полная ясность… Пусть самолично спровадит этого страшилу… Не через десять лет, а прямо сейчас… Пошел он к едрене фене, к Нельсону, Пепе, Ахиллу! Потрясный будет номер: мертвяк-светляк… Но тут — пошел прочь, напрасно стараешься! Только потравил всех, до одури довел!

— Скажите ему, Вирджиния! Вы хотя бы скажите: вышибли его, ему вылетать! Мы, дескать, так решили!

Нарочито громко говорю, чтобы ему слышно было…

— Все, конец так конец! — отвечает он, накладывает себе в тарелку крупной клубники и давит ее… Получаются алые лепешечки.

Ох, сыт я по горло этими его намеками!

— Гниль ты, и ничего больше! — кидаю ему.

— Отчего это вы взъелись на меня, Фердинанд? — возражает он. — Хладнокровие, хладнокровие!.. Держитесь прилично! Хлад-но-кро-ви-е! — блеет, скрежещет он. — Хочешь хладнокровия, Фердинанд?

И пошло-поехало, взыграл… Ни капельки не обиделся… Напротив того, никогда еще не видел его в таком ударе… Полон замыслов, сплошь да рядом гнусные недомолвки.

— Я повстречал вас, дорогие мои, и уже не отпущу от себя. Увидите, какой дивный подарок я сделаю вам! Клятвенно обещаю! Вам крупно повезло, ангелочки мои! Ведь вы не откажетесь принять?

И ну мерцать огоньками, фосфорно засветился сверху донизу… Лохмотья, голова, руки… И снова заерзал, задергался… И вдобавок ко всему дух… едкий, тяжкий…

— Наипрекраснейшее в мире путешествие — таков мой подарок, дорогуши вы мои! Да, да, кругосветное! Уж я в этом что-нибудь да смыслю! Куда угодно, вдоль и поперек!.. Балуют вас! Больше никакого метро, Фердинанд! Никакого метро во всю жизнь! Забираю у тебя все метро, какие есть!

Необыкновенно остроумно! Засим следуют пять минут хруста и кастаньетного щелканья суставов.

— Что там твой пароход, милейший? Каюты будут обиты шелком! Так что по ночам полное блаженство: будете вкушать любовь, девочка!

И, смеха ради, строфа из модной песенки:

Ужасно доволен собою… угощает сигарами направо и налево… возится под столом… стол качается, подрагивает… Он щекочет бедра Вирджинии. Она вскрикивает, но не убегает… Даже, для вида, слегка шлепает его по щеке. Он просто счастлив! А я со своим брюзжанием… Он опять принимается за свое, на ощупь шарит под столам, хватает мою ногу… Наклоняюсь, смотрю — он ищет ее ногу. Она похохатывает, заигрывает… В точности, как тогда на площади… Возмутительное свинство!..

Я принимаю решение:

— Ну, довольно! Пошли отсюда!

— Пошли, пошли… Куда это ты так спешишь?

— Куда пошли?

— На улицу!

У меня одно на уме.

— Но послушайте, Фердинанд, — с грустной укоризной скрипит он. — Я раскисаю на улице, мне худо от тепла, от света… Я и так уже не очень хорошо себя чувствую… Раскисаю от всего! Жестокосердый вы человек, Фердинанд! Мне нужна сырость… подвал… потемки… Как можно больше потемок!

Он подзывает официанта.

— Три бенедиктина, waiter!