После всех треволнений, свирепых коррид, «Фероциуса» и прочего, особенно пляски бесов… я был настолько взвинчен, настолько возбужден… что уже и сам не понимал, какие чувства испытываю. Всего боялся, боялся потерять все. Обожаю вас, люблю вас, моя маленькая святыня!.. Я обеспамятел от любви, лишился рассудка от страсти. Желания… чересчур кипучие для моих ран, моей попорченной головы. «Обожаю вас, люблю вас!» — повторял, твердил я. Так накатывало на меня — спасу нет… Ничего не жаль ради счастья… Как мне хотелось целовать ее! Еще крепче! Покусывать ее! Сделать ей больно, черт! Я все сделал бы, на все пошел… лишь бы она хоть немного обожала меня. «Ах, Фердинанд! Это вы! Один! Только вы!» Я изнасилую ее, провалиться мне! Как пить дать! Раз — и готово, охнуть не успеет! Я давно уже поджидал ее… она должна была сойти по этой лестнице. Не хватит же моего терпения… на целые часы! Мы собирались в город, побегать, порыскать вдвоем за покупками. Новое оборудование — моя забота. Ведь сколько добра переломали! Только не мог я больше заниматься этим в одиночку. Нет уж, дудки! С этим… кончено раз и навсегда! Отныне Вирджиния должна была сопровождать меня всегда и всюду — признак и знак недоверия доброго дядюшки. История с ртутью… во всех подорвала доверие ко мне. Я оказался слабым, безответственным, а вот Вирджиния — девочка серьезная… с чувством ответственности… сама добросовестность. На нее и было возложено присматривать за мною. Она должна была неотступно следовать за мной повсюду. Да здравствует моя надсмотрщица! Вот здорово! Я буду таскать свертки. Но-о-о, коняшка, вези железки! А она будет прогуливаться барышней… Ну, может малость пособит… Лондон я не очень хорошо знаю, а вдвоем ни за что не заплутаем. Да одно ее чудесное имя, Вирджиния, чего стоит!.. Все время буду звать ее по имени, чтобы ни на вершок не отходила, чтобы слушалась с полуслова… Нет, лучше мне слушаться ее! С радостью, с восторгом буду исполнять все ее приказы… в ту же секунду. Никогда больше не стану вредничать. Мой ангел-хранитель! Отрада моя! Душа моя!.. Но что-то она замешкалась… все не спускалась и не спускалась. Не догадывалась о нашей гонке, сколько нам с ней предстояло колесить на своих двоих. Но Вот, наконец… ее голос, ее легкие шаги. Вот она сама, моя чудная, моя ненаглядная! Сияние, чары и улыбка делают ее еще более прелестной, милой и радостной, чем в тот вечер… Какой? Вчерашний? Чем в то утро? Не знаю. Она ослепляет ценя… В глазах все меркнет и вспыхивает вдруг. Как я рад ее взгляду! Как люблю ее! Но она смеется, смеется… Все во мне застывает. Гляжу на нее. Жизнь остановилась. Издевается надо мной?.. Нет, смеется, потому что смех разбирает. Жизнь воскресает во мне! Я умираю по десять раз за секунду… Какое счастье! Я плыву! Я на небесах!

— Фердинанд! Фердинанд!

Иду, ангельский голос, иду! Вот он я! Уношусь в грезу.

— Пошли, Фердинанд!

Низвергаюсь с небес… Где опять была моя голова?.. Это же с лестницы!.. Малышка зовет, вот и все… Мои заботы, мои треволнения? Они кишат, ворочаются в голове, хватают за горло, душат… Их тьмы там, огромный клубок змей. Они вяжут мне руки… стискивают меня… не отпускают из дому… Заботы разрывают мою голову… Кино, вспышка! И я вижу… вижу разное!.. Только не двигаться… С рельсов поднимается Сороконожка… Я, вроде, говорил, что ждал такого оборота… Мерзкий канатоходец! Прикинулся кашицей… Готовит мне новую подлость… Нарочно кинулся, чтобы подловить меня… Вот и славно, что кашица. Гнусность гнусностью и останется! Я и сам сплошь из кашицы… и вся куча дряни, наполняющая мое «я», свирепо грызет внутри головы… Какая мерзость! Заливает всю насыпь! Чтобы в таком вот виде я целовал ее? Да я себе все лицо измажу! Это уже черт знает что! А эта тварь приближается… Все пальцы у меня липкие. Я показываю их Вирджинии, которая смотрит на меня с лестницы. Бедные мои пальцы! На какие только пакости не способна эта гадина… Она глядит на меня, да-да!.. И, как всегда, смеется. Не у нее же липкие пальцы… Да там и все остальные, только малышка не видит их… а они рядом… Смеется, как дурочка, забавно смотреть на мое лицо… но у меня есть причины корчить рожи… Но Нельсона она не знает. Он мелькнул, как молния одним прыжком перемахнул через семь ступеней… Нужно бежать за ним, но есть еще и другие, все другие. Узнаю их — голова у меня ясная. Среди них — невероятно жестокие личности! Ван Клабен больше не кашляет, вид решительный, прямо тигр! Он меня живьем располосует надвое. Вот так удар! Это происходит прямо за спиной Вирджинии… Я крикнул «хуа!» и схватился с ним… Похоже, как было с Гоа, только теперь дьявол — этот молодчик… Он кашляет мне в живот, чихает в меня, выворачивает кишки изнутри… Как только появился Сороконожка, у меня возникли предчувствия… А в ушах — Боро… гремит его пианино!.. Он играет… в восемнадцать рук… Жар у меня сильный, точно-точно… Хуже всего, что я закоченел стоя… Лечь мне ни за что не удалось бы, приходится торчать столбом и чувствовать… Смейся, смейся, плутовочка! Знала бы ты, что я слышу: разбитые клавиши играют «Отвагу», «Вальс Роз»… Сейчас спою. Делаю огромное усилие — не могу! Задыхаюсь, ноги дрожат, в глазах темнеет… Надо подавать кому-то знаки… Совсем ничего не вижу… Вирджиния, нежная моя Вирджиния! Знаю, она здесь… Обессилев, я валюсь, заставляю себя сесть. Лишь бы она не пропала… Голова закружилась, дурнота, в глазах вспыхивают искры. Крепко-накрепко смыкаю веки… Что-то все-таки вижу, красное на белом… Вставший на стременах полковник де Антре… Восторгаюсь всем сердцем, моим собственным сердцем… Меня так трясет от волнения, что приходится крепко держаться за стул… Снова вокруг война, и вот я — натиск и сила! Не раскисать! Он тоже герой!.. Лучше попробую лежа… Сползаю со стула, растягиваюсь на полу и все-таки скачу рысью. Снова вижу в огне сражения моего полковника, дорогого моего командующего корпусом. Прямой, как струна, на своем коне, он летит, вздымая шашку. Я часто моргаю, из глаз текут слезы. Я плачу, корчусь на полу от такой красоты, кричу вместе с ним «Сердца, воспряньте!» Узнаю его голос… Воевода стальных эскадронов… Катятся лавиной… Я весь в мыле. Грызу ковер, закусив удила. Неудержимый натиск бригад… Но настало время провалов… вся орда ухнула под землю… Стараюсь приподняться… Куда подевался двенадцатый эскадрон?.. Эти все из Фландрии, без конца и края. Куда же пропали товарищи? Где бьются теперь? В какое еще яростное сражение вступили? Может быть, они нашли мою руку? А расстрелянный Рауль, а все другие? Ничего не знаю… Лежу долу… Малышка, наверное, уже ушла… Меня больше тревожит Сороконожка — от него можно ждать самого подлого коварства… самого низкого вероломства. Ему ничего не стоит прикончить меня лежащего. Откуда он теперь выскочит со своим зловредством?.. Этот поганый пистолет не дает мне покоя. Жаль, не отшил его тогда покрепче!.. Трудно дается воспоминание… Ничего не могу сообразить… Это она ослепила меня… Этот ребенок наводит на меня морок… Смущает, будоражит мне душу, разум… все!.. И я сознаю, что лежу на полу, что в голове у меня шумит. Слышу ангелов, звук их труб!.. Их серебряных труб… Легкое головокружение — и я вижу звезды, вижу Сатурн, вижу Млечные Пути де Перейра, вижу мою божественную Вирджинию среди созвездий… Кругом нее звезды, звезды… здесь, на лестнице… Я уже рычу и пускаю слюни… Хоть ори от счастья… Ох, как же я рад!.. Но тут меня снова начинает раздирать… Я разом просыпаюсь. Боль снова вгрызается в меня. Сон кончился, вернулся кошмар. Боль пронзает меня отовсюду, точно мчащиеся со всех сторон поезда… Уши лопаются от их свистов… Они гремят в голове… Засранство, едри твою! Ничего больше не хочу знать!.. Я покачнулся, ухватился покрепче за перила… Снова слепящая вспышка… А, Вирджиния! Она здесь! Здесь моя миленькая! Нет, я не спятил: целехонькая и улыбающаяся! И не думала помирать! Меня просто трясет от радости. А перепугался-то, напереживался из-за какой-то ерундовины! Ну же, веселей, чертушка! В путь! Придется снова завоевывать уважение… Она тоже немного испугалась… Со мной приключился пустяковый обморок… Вероятно, я слишком впечатлителен… Но главная причина — это голова… Объясняю ей в нескольких словах… А здорово я спотыкаюсь в английском. Такое пережить, такого натерпеться — это не проходит бесследно. Война — это вам не понюшка табаку… Что только не вспоминается… Ну, в путь, вострушка! Голова у меня теперь ясная, совсем оправился… Правда, ноги еще ватные… Протираю глаза. Я видел сон — провал сознания. Они так и написали во врачебной справке: «временное выпадение функций»… Бедный мой котелок!.. Только бы не напугать девчушку… Я балагурю, шагая рядом с ней… Давай-ка на автобус! Нечего копаться, время идет… Автобусы ходят с промежутком в двенадцать минут… Приятно пробежаться, только я все спотыкаюсь. Не очень ясно вижу дома, тротуары, людей… все спотыкаюсь, падаю, встаю… Это от волнения — слишком люблю ее… Вот в чем мое безумие… Не вижу. Уже и автобус не различаю — подъехал… и едет дальше. Пустоголовый ты скворец!.. Ну, уж этот не пропустим!.. Прыжок, два подскока, уселись… Наступил на водителя… на ноги ему… Обругал меня… «Вам куда?» — спрашивает. Марбл Арч, а там видно будет. Проехал под ней, а там в любую сторону…

Катим по Авиньонскому мосту. Напеваю девчонке песенку. Она ей незнакома. Все пассажиры, весь автобус слушают, а мне нипочем… Пусть видят, какой я удалой молодец, да чтобы заодно эта пигалица выкинула всякий вздор из головы, мол, раз у меня закружилась голова, значит, я дохляк какой-нибудь. Какого хрена! Едем, тары-бары, то да се… Конец не близкий… Меня не собьешь. Я, значит, спрашиваю, кого она предпочитает: дядю, меня, Состена… может, еще кого из знакомых? Есть у нее дружки? Быка за рога. Ей не очень понятен вопрос… Уж очень шумно в автобусе, а глотку драть неохота… Слишком она мала еще — вот в чем загвоздка, да и ревность моя. Зря я ее мучаю! Кончится тем, что я ей наскучу. Перевожу разговор. Для начала заскочим к Стриму на Лайн-Лейн-Аппер насчет котильонов! Автобус переваливается на ухабах, а мы себе болтаем… Может, у него найдутся страусовые перья для боевых шлемов эллинов, разные там финтифлюшки для красоты. А потом — сразу к Госпелу. Кажется, вроде 124-й номер. Hundred twenty four the bus. Не меньше часа езды, и через весь квартал пешедралом! Там поставщики изделий из металла, небольших котлов, вентилей-присосок. Там же и пакля. Конечно, многого не найдется, это как дважды два. Накануне я говорил об этом Состену. Ничего, еще съездишь, лишний раз проветришься! Это он берет на себя. Девчонка тоже особо не переживала… держалась того же мнения: погулять от лавки к лавке, спорт! Во всем отчитается, раз уж снялась с места. Подумаешь, хлопоты! Ерунда какая-то! Поглядим, какое лицо будет у дядюшки! Знай швыряй деньги на ветер! У нее на все — одно зубоскальство. Все на свете — смешочки для этой нахалки! Особенно, когда мы оставались с носом, если нужная вещь исчезла из продажи. Я строил кислую рожу, и уж тут она отводила душу! По любому поводу — взрыв восторга. Если бы я строго отчитал ее, она сбежала бы, так что делать было нечего. Таскались мы от лавки к лавке и таки набрали нужного товара. Больше всего повезло нам с «Госпел и K°», почти сразу раздобыли два котла, бюретку и кузнечные мехи, а потом два мотка пеньки и все до одного длинные пруты с гайками — полный комплект! Везунчики! И за все уплачено… до пенни! Деньги были у фитюльки… Но мои косточки! Столько на себя навьючил, что приходилось делать передышку… каждые двадцать метров. Да ладно, ничего страшного — день на день не приходится. В этот раз пришлось изрядно потрудиться. Неплохой подарок полковнику, хоть перестанет меня клясть. Немало притащу добра, и коли они снова глотнут газа, у них будет полная возможность учинить новый разгром. Да и не так уж много потрачено, еще не меньше ста фунтов оставалось… ну, около того… Неплохо обернулись. Теперь предстояло заняться химической частью, покупать много придется — список был еще длинный. Курс на Сохо, к москательщикам. Всякая расхожая мелочь… зеленого, желтого, синего цвета: хлористый цинк, глиноземные белила, разные мастики, серосодержащие «гуммилаки». Но ухо держать востро! По Сохо надо ходить с оглядкой: именно здесь охотились, устраивали облавы все девки с Лестер-сквер… Мими, Малиновка, Нанон, Марго… Сфера действия их личного обаяния. Ох, заманчиво! Какой соблазн! Я понимал, что мог сгоряча наломать дров. Надо было послать Состена. Я локти себе кусал, а все же любопытство разбирало — спасу нет, так твою! До смерти захотелось повидать знакомые места, а тем более — рожи, шмотье, девок, котов… Как все это вообще выглядит теперь. Автобус себе катил, нас трясло на империале, а я вспоминал… Оксфорд, 112-й номер… Я смотрел на людской поток, на одежду… Убегающая улица, пешеходы… Шлюх видать сразу, заметны издали… Я имею в виду в то время… По нарядам, броским финтифлюшкам… В закоулках — пересменка — тары-бары, треп… Всегда по две, по три зараз… Стало быть, едем к «Националю», автобус идет валочкой-перевалочкой… Перед St. Matthew in the Field, вроде, узнал Нинетту по прозвищу Кроличий Глаз, но за все время поездки не заприметил ни одного кота, а уж я-то знал их! Что за притча? На Эдгвим-роуд тоже ни одного… на Дотт-стрит тоже, то же и на Шафтсбери… Сплошь девки. Полно блядей, и ни одного кота! Сдуреть можно! Раскидываю мозгами… Во время полицейского налета сгребают всех подряд. Вот ведь загадка, вот головоломка! Надо разобраться, в чем тут дело. Не перебили же всех поголовно! Как раз в это время проезжаем Трафальгарскую площадь. Надо бы сойти, думаю, да глянуть, как там Нельсон. Оно, конечно, неосторожно — знаться с ним все одно, что знаться с полицией — но уж коли случилась такая нужда… Вон этот шибздик… ерзает по асфальту. Художник на рабочем месте. Ораторствует над своими лубками. Поток красноречия. Издали показываю его Вирджинии… Эйфелева башня!.. Пирамиды!.. Самая высокая в мире, господа!.. Все это изображено на асфальте цветными мелками… Мне было слышно, как он треплется. Не хотелось подходить слишком близко. Я все колебался… Все-таки это было бы неосторожно. Но Вирджинии сам черт не брат — прямо сейчас подойти и потолковать, ей были непонятны мои выкрутасы, надоели мои кошки-мышки. Я напрасно тратил порох, втолковывая ей, что затеял опасную игру. Того и гляди, обругает. Ей плевать было на мои побасенки! Ее занимали лубочные рисунки, а раз я был знаком с художником… И тут меня точно толкнуло… Какой-то мужчина смотрел на нас…

— Быстро отсюда, говнюшка! Поворот кругом!

Сматываемся. По-моему, это был кто-то из местных… из Ярда. После небольшой пробежки делаем роздых. Уморился таскать этот куль. Готов побожиться, это был легавый… расхаживал перед галереей. Объясняю пигалице, чего испугался. Ох, как она обрадовалась: такое развлечение! Просит, чтобы показал еще таких. Ей хотелось бы, чтобы они торчали на каждом углу сквера, у каждой двери. За мной охотятся сыщики! Вот теперь со мной интересно… Бандитов ей тоже подавай, и не каких-нибудь, а знаменитых, и чтобы я ей показывал их в толпе. Уж я-то… с моими страхами и тайнами… верно… знаю их целую уйму! Меня она ни в грош не ставит. Ну-ка, давай, Фердинандик! Просто верхом садится. Урок мне наперед, как распускать язык с девчонкой. А эта соплячка уже рассуждает: была бы у французов такая игра — выслеживать друг друга на каждом углу — было бы, как в «Нике Картере» или в «Тайнах Нью-Йорка»!.. Нет даже намека на страх. Это я — трухач, заячий хвост. Она скоро шагала впереди, перепрыгивала с ноги на ногу, подлаживаясь к моему шагу, пристраивалась то справа, то слева, взвивалась короткая плиссированная юбчонка. Какие крепкие, мускулистые ляжки! Чертовка! Не так уж нам скучно было со всеми моими страхами. Только я в самом деле притомился — вьючная скотинка, нагруженная огромным тюком заводских железяк. Вдобавок она вынуждала меня говорить, приходилось приукрашивать, присочинять… Совсем затыркала говнюшка — то одно, то другое, без конца и края: отчего это меня так выслеживают? А сколько преступлений я совершил? Я врал напропалую, чтобы подогреть ее интерес… а иначе она сбежала бы, бросила меня здесь одного, только я ее и видел… ясно, как божий день. Бессердечная. Я с моими страхами был для нее вроде кино…

Можно было бы посидеть в церкви святого Мартина, здесь неподалеку, или в Национальной галерее, а то дойти до Лестера, до сквера, где промышляет Бигуди… Погода стояла замечательная. Только опасно! Это значило просто лезть на рожон! Ведь в двух шагах от борделя! Только страсть как хотелось глянуть на их физии, на их сутенерскую возню, на шастающих туда и обратно котов, на хитрые их подходцы с оглядкой. Может быть, за ними слежка? Может, тут фараонов столько, что плюнуть негде? А-а-а, была не была! Любопытство разбирает — терпежу нет! Вперед! Затаиваюсь в двух шагах от тротуара, под деревом у самой статуи. «Тс-с-с!» — шиплю девчонке, чтобы не высовывалась. Бронзовый Шекспир как на ладони, и вся их кухня на виду, вся панель, как есть. Промысел дамочек в полном разгаре. Узнавал одну за другой по тому, как подкатывается к клиенту, как подцепляет его… Душка, Гертруда, Лисичка, подопечная Жандремара Мирель в платье любимого сливового цвета. Работа кипит! Все знакомые лица… Какая хватка, какое проворство! Подхватывали солдатиков с лета, с наскока. Изголодавшиеся гимнастерки валили сомкнутым строем! Пять часов, их час! Увольнительная! Пехтура накатывалась волна за волной из всех окрестных улиц… Жажда блаженства — и деловая горячка!..

Вон Гортензия вышла на охоту… Вон Мариза, Резеда, неустрашимая Нинетта… Еще двое, трое… Ловительницы переменчивой удачи… Среди бабочек… полное спокойствие. Стрекочут, щебечут, игривости хоть отбавляй. Легавыми и не пахло! На углу бара гостиницы «Эмпайр», излюбленной пристани шпиков, чисто. Один участковый по прозвищу Бобби Петух торчал перед «Лайонз», безобидный малый, свой парень. Словом, бойкий, чистенький, приятный с виду промысел. Каскад, верно, радешенек. Почти все девки ходили в его упряжке. Сколько их работает теперь на него? Двадцать пять? Я прикинул в уме. Да, призадумаешься… А девчонка-то сметливая, только не мог я ей растолковывать, что да почему — возраст не тот. Мыслимое ли дело? Ребенок ведь, хоть и шустрый, с живым умом, не по годам развитой, согласен, но ведь без этого опыта… Я молчал, а ее, понятно, еще больше разбирало любопытство. Ей хотелось знать, что происходит между женщинами и прохаживающимися мужчинами, праздношатающимися солдатами… Иногда они даже ссорились. Отчего это меня настолько интересует, что я стою, разинув рот? А откуда мне известны эти дамы, их имена? Это мол, говорю, француженки встречаются со своими английскими крестниками… Так принято во время войны… Правда, для крестниц они были ярковато одеты, слишком заметны на фоне хаки… Все эти цветастые оборочки так и притягивали взгляд. Десять-двадцать муслиновых мотыльков порхали между тротуарами — праздничные краски доходного ремесла. А какой блеск в час наплыва, в пять часов пополудни, когда только успевай поворачиваться! Какой парад! А народищу! А смеху!.. Верзила Годар у дверей «Паб Куин» в сером котелке, зеленых гетрах и с роскошной гвоздикой в петлице тоже созерцал столпотворение. Большой аппетит был у верзилы Годара… Насколько мне известно, на него работало не менее двенадцати курочек между Тоттенхэмом и Сесилом… А уж подозрителен был! По части скаредности Каскад ему в подметки не годился. Удавиться был готов за пенни! Сам же говорил, что собирается записаться в добровольцы, что прямо сейчас отправляется на фронт… так какого же беса торчал здесь и шпионил за своими сучонками? Не успел уложить вещички? Меня так и подмывало перейти на тротуар и задать ему вопрос — забавно будет поглядеть на его рожу… Нет, рисковано. Поразмыслив, я решил не высовываться. Это у него в крови, увещевал я себя, такое не вытравишь. Так и будет маячить здесь и подсматривать за своими шлюхами, пока не раздастся свисток отходящего поезда. Многие коты так устроены. Я опасался, что он заметит меня и подойдет с расспросами… Неподходящее время… Продолжаю стоять в своем укрытии. Особенно опасаюсь, как бы не обнаружили малышку. И вдруг поднялась невообразимая кутерьма, жуткий начался переполох. Женщины кинулись врассыпную, побросав своих солдатиков… Дым столбом! Вижу на углу шпика, из-за которого и началась суматоха. Вдалеке маячит его каска. Должно быть, вредный. Тревогу поднял кривой Педро-аккордеонщик, стоящий на стреме у «Браганс». Развернул меха во всю ширь и грянул — это условный знак, когда он принимается наяривать во всю мощь «Типперери». Девки задали такого стрекача, что только пятки сверкали… врассыпную под музыку, кто куда… просто летели… не касаясь земли. А суматоха оттого, что при облаве вполне могут пригнать зарешеченный полицейский фургон… Перемахивание с тротуара на тротуар, смена ноги… Какие нырки, какие развороты у наших пташек! Ни дать ни взять — размахнувшаяся на всю улицу кадриль копейщиков! И-эх, лихо отплясывают работницы панели! А вот еще один фараон заявился. Бычий взгляд. Невозмутимо шествует среди всеобщего переполоха. Хоть бы что, и бровью не поведет. Фараон — и есть фараон. Исполнение служебного долга. Почтение к блюстителю порядка. Вирджиния требует объяснений. Никак не возьмет в толк, что так меня поразило, почему разбегаются женщины, что они кричат друг другу. И главное: как их зовут? Эту? Ту?.. Пытаюсь вспомнить… Что-то многовато их, тьма тьмущая!.. Флора, Раймонда, Жинетта, Бобишон, Муха Грез, Стеклянная Попка… Я их в самом деле более или менее знаю. Все они появлялись в пансионе. Но по-настоящему я обалдел, когда увидел Арнольда. Наш Ветерок прогуливался собственной персоной с проверочкой по тротуару напротив. Даже с легавым покалякал. А я-то думал, он уже несколько недель как уехал… Судя по слухам, он уже должен был быть вместе со всеми в Дюкерке. На сей раз Ветерок щеголял в канотье — новая перемена в облике: в те времена сутенеры почти поголовно носили серый котелок.

— Ну, хватит! — отрываю я ее от захватывающего зрелища. — Теперь, девочка, надо поживее перебирать ногами!.. — Это я своей девчонке говорю, шутник… — Поглазели, и будет! No loafing! Незачем тянуть! Дело за нами, детка! Займемся покупками, иначе вы отправитесь к дяде! Эй, гляди-ка, стриж!

Тычу рукой.

Не желает она уходить! Желает остаться и глядеть! От горшка два вершка! Желает глядеть, как обрабатывают, как соблазняют клиента! Желает, чтобы я ей еще кое-что порассказал… Всякие тайны, все такое… Где живут эти женщины… А Бигу с ними нет?.. В общем, тысячи запретных вопросов…

— Пошли, пошли погуляем! Расскажу, как отойдем подальше!

Ну, девчонка! Любопытна, как кошка. Никакого терпения не хватит. Хорошо, еще минутку! А погода стояла редкостная для этих краев. Надо же хоть чем-то попользоваться…

Лестер-сквер — приятное место. Не рай земной, а все же немного зелени… так сказать, прямо посреди уличного движения, на самом перекрестке, где все завязывается немыслимым узлом, где стоит оглушительный грохот, где клубом перепутываются автобусы… Людские толпы, конные повозки, велосипедисты — кипящий водоворот Пикадилли. Радуешься клочку травы и пташкам. Моя прелестная Вирджиния стала доброй феей воробышков, почти сразу обворожила их: они слетались стайками, порхали над куском хлеба, садились ей на руку, клевали угощение. Школьники из расположенного по соседству пансионата святой Августины тоже с писком и визгом собирались здесь на переменах, но эти озоровали: бросались камнями, дергали за косички девочек… пансионатских девчонок, почти таких же малолеток, как Вирджиния. Может быть, не таких разбитных — во всяком случае, не в столь коротких платьицах. Все скамейки поблизости оказались заняты. Целый оазис! Перемена для всех возрастов: полдничающие машинистки… мамаши, колышащие коляски с младенцами… и исподтишка подглядывающие старички, притворно уткнувшиеся в газету… Несколько солдатиков и машинисток, задремавших рядом с беседкой… Вирджиния все теребила меня — уж очень я разволновал ее моими тайнами. Если я отмалчивался, она начинала дуться. Все время ерзала по скамье, перебирая светлыми красивыми ляжками, на которых так обрисовывались мышцы! Само собой, на нее смотрели — она притягивала взгляд… Страшно злилась, потому как я не поддавался. Делать нечего, что-то приходилось рассказывать, что-то сочинять. Для нее это все было, как роман. Маленький требовательный деспот! Воображение у нее разыгралось не на шутку… Вконец замучила меня! — Все, не могу больше, Вирджиния! — прервал я ее. Я запросил пощады. Во-первых, она мне не очень-то верила, напрасно я старался… Премило подтрунивала надо мной… Лучше было бы завести разговор о другом, об осложнениях более серьезных, но только не воображаемых. Тем более, что и тут было о чем потолковать. Я решил прощупать немного почву: не говорил ли дядюшка, случаем, что-нибудь насчет противогазов? Состен — славный мужик, только вбил себе в голову всякие глупости… Ради меня он не станет делать упор на газы… Может быть, из этой затеи вообще ничего не выйдет… Уж очень велик риск… Ей… ни слова о «Стансах», ни о плясках в Гоа, ни о нашем четвертом измерении… Еще перепугается… бедная крошка… Или сбежит… Или расхохочется!.. Не стоило… Не стал распространяться насчет дяди. Насчет того, что показался мне тогда чокнутым… Эти его подленькие подвохи, розыгрыши с кранами… Вконец я выбился из сил — и шагай, и разговаривай. Присели на одном уголке по Ламбер-стрит. Я держал свои мысли при себе. Сидел на скамейке и бормотал себе под нос, сам с собой говорил. Правду сказать, голова у меня была какая-то дурная. Со мной это случалось все чаще. И вдруг мне прямо в ухо: «Эй! Эй» Я вздрогнул… обернулся — Бигуди, баба Селезня!