— Я… я ведь уже не голоден. — Он точно меня не слушал, подумал Огонек, но принял это как должное, — А как же они придут — каменные? — С любопытством разглядывал знаки. Ой… Честное слово, они шевелились — словно жуки расправляли лапки и подрагивали тяжелыми крыльями.

— Смотри сюда.

Кайе повел рукой, и знаки побежали по черному полю.

— Вытяни руку. Держи над полом… вот так. Не опускай…

Знаки неторопливо поплыли по черной поверхности, крутясь, как щепка в водовороте. Порой то один, то другой из них вспыхивал слегка.

Огонек послушно держал руку, как велели, изумлено глядя на знаки. Молчал, боясь нарушить это неведомое ему действо.

А Кайе бормотал тихонько, порой переходя на незнакомый мальчишке язык:

— Вера, отчаянность… чайне мена айаль… О! есть огонь!.. исцеление… странно для полукровки. Ланиa ата ши… Что бы оно означало? Амаута, — явно выругался он, — Так… это.

Знаки остановились. Один из них, словно сделанный из невесомого серебра, перелетел в ладонь Кайе, и тот переправил его на открытую грудь Огонька. Вспыхнуло серебро.

Огонек испуганно вскрикнул и отшатнулся.

— Ты чего орешь? — полюбопытствовал Кайе.

— Я испугался, — покаянно откликнулся Огонек. — Мне показалось… как наконечник в меня летел… или то, белое, — прибавил шепотом.

— Чекели? Ну нет, — расхохотался Кайе. — Нет, дурачок.

Огонек пытался разглядеть знак:

— Что это, эльо? — поежился, ощутив пробежавшие по коже мурашки.

— Забудь. Сейчас погаснет. Это — сущность твоя. Точнее, ее отражение. Надо же знать, кого мы подобрали, верно? Хоть так. Но для полукровки-эсса странный набор… Полукровки обычно пусты… годны только улицы подметать… обычно. Впрочем, ты все равно никуда не придешь.

— Почему?

— Из тебя Силу извлечь тяжелее, чем воду выжать из камня, — засмеялся и смерил Огонька недоверчивым взглядом. — А в тебе северная кровь громче, крысы эти…. И вообще… Что-то можешь, надо же. Вот тебе и лесное чудище!

— Силу… А как это делают? — Огоньку очень захотелось обладать хоть какой-то способностью… хоть простой, ремесло узнать, например!

— Там, на севере, это обычно посвящение, ритуал. Ужасное что-то, наверное, — рассмеялся. — А у нас — сильные чувства, когда огонь вырывается.

— А теперь что? — Огонек опасливо озирался по сторонам. Очень просторно… в башне тоже было просторно, только стены серые и частью покрытые мхом. И за собеседником следил краем глаза — пугали его эти руки, и не тем, что могли отвесить оплеуху, а мягкостью, плавностью жеста; все это тело пугало непонятным, опасным чем-то. Но вскидывал голову — и успокаивался, видя искрящиеся шальные глаза.

Кайе проговорил:

— Отдохнешь еще немного… А то выглядишь полудохлым цыпленком!

Огонек покорно пошел за ним. Судьбу его решили… было страшно. Но он не понимал, чего и почему боится. Пока его и пальцем не тронули, напротив, обращались благожелательно. Разве что заперли ненадолго — из осторожности. Только эти люди вызывали страх, как ползущая мимо змея — красивая, которая может укусить, если захочет…

Кайе сорвал с ветки пару больших сочных плодов, вложил в руки найденыша; дождавшись, пока тот съест, привел Огонька в белую комнату с широкой кроватью и росшими в кадках огромными цветами. Ту, где мальчик отсыпался вчера… или похожую.

— Спи. Я приду, разбужу.

Тот заснул, едва коснувшись покрывала.

Во сне за мальчиком гонялись огромные пещерные медведи. Огонек сначала кричал, а потом притворился камнем, и медведь подошел, обнюхал его, а потом лизнул. На щеке остался прохладный след…

Огонек открыл глаза.

Кайе сидел у кровати, смотрел. Видимо, это его пальцы коснулись щеки Огонька. Улыбнулся в ответ на испуганный взгляд.

— Поднимайся. Как спалось?

Огонек не успел и рта раскрыть — между цветами возник старший брат Кайе. В одежде цвета янтаря, под цвет глаз. Братья смотрели друг на друга.

— Что, больше негде поместить это чучело?

— Разве я не волен в своих комнатах делать, что хочу?

— И не только в них, да? Забавляйся! — с неожиданной, непонятной улыбкой он повернулся и исчез.

Тот смотрел вслед. Долго.

— Эльо…али… — прошептал Огонек, — Я…мне…

Тот обернулся, внезапно рассмеялся. Взметнулась челка над синими глазищами:

— А ты приглянулся сестренке! Пел, что ли? Да, Киаль это любит! Выходит, и ты можешь кое-что дать.

— Ей понравились мои песни, али…

— Песни! Поедешь со мной — покажу тебе город!

Огонек сел, робко улыбнулся:

— Так я теперь буду служить тебе, али? — ну не мог называть по имени, хоть удавись. Не привык…

— Да не в слугах ты… непонятливый. Но я тебя не отпущу. На всякий случай. Чувствуешь разницу?