— Ты… тварь! — снова кинулся, на искаженном лице одно желание — вцепиться в горло.

Хоть и более опытным был Къятта, на короткий миг стало не по-себе.

— Пошли! — схватил его за руку, грубо потащил по кустам — далеко. Небольшую полянку увидел — швырнул наземь, туда. — Ты ведешь себя, как дитя!

— Неужто? — младший немыслимо изогнул руку, высвободился. Сверкнули зубы, сопровождая блеском злое кошачье шипение. Но прогулка по зарослям чуть остудила его — с виду, по крайней мере.

— Остынь, — прозвучало. — Ехать скоро. Тебя такого я к людям не подпущу. К своим — к северянам сколько угодно.

Мальчишка презрительно и гневно дернул головой. Опустился на траву, на одно колено, оперся на пальцы — вроде свободно так, мягко — а готов кинуться, ударить в любой миг. Вызов в каждой клеточке тела, вызов и ненависть… только к кому, не понять. Он бы сейчас убивал, позволь ему Къятта очутиться в лагере. Так просто: убить в ответ на любую душевную боль… не на боль даже, на неудобство. Если сейчас его не связать, потом будет поздно. Но сейчас…

Къятта прищурился:

— Самонадеян… Думаешь, ты уже знаешь все? Ничего ты не знаешь, малыш. Но пора…

Его усмешка была жестокой, а взгляд — жадным.

— Хочешь потребовать платы? — грудным темным голосом, злым и все же — растерянным.

— Нет. Незачем требовать — достаточно протянуть руку. Котят берут за шкирку, не церемонясь.

— Смотри, осторожнее! — ядовито откликнулся подросток. Неуверенность стала больше, а злость ушла. Новое дается ему с трудом, мелькнула мысль у старшего. Что же, все разные.

— Ничего. Если ты прошибешь мою защиту, значит, ты уже мастер. Ради такого я готов рискнуть…

Когда раздался вскрик, птицы испуганно взвились над поляной — но крик не повторился, а потом были только шепот и смех.

Дорога обратно — длинна, а грис легко переступают раздвоенными копытами. Им все равно, кого ни везти. Даже энихи-оборотня — не чуют, глупые твари.

Учащенное дыхание, лицо повернуто в сторону — опасная кошка, но уже укрощенная. В очередной раз. Узнала, кто сильнее ее. И — Кайе получил то, чего всегда подсознательно жаждал — возможность выплеснуть пламя и никого не убить. Хороший ошейник.

Хотя все равно — кошмарный ребенок; Къятта не сдержал улыбки. Кайе еще надо растолковать, что в Астале его не цветами встретят. А то сейчас обо всем позабыл…

— Тебе придется объясняться с дедом. Будь ты постарше — может, и перед всем Советом приказали бы стать. Они могут и сейчас позвать тебя.

— Совету вы меня не отдадите, — угрюмо отозвался подросток. — Еще чего…

Брат кивнул.

— Конечно. А вот с дедом поговорить придется, — губы искривила улыбка.

Кайе ехал молчал, становясь то белым, то пунцовым — страх боролся в нем с яростной гордостью. Мальчишка не опускал головы, не просил старшего о поддержке. Къятта наблюдал за братом удовлетворенно: отлично держится. Любовался им — тугие мышцы перекатываются под кожей, сама кожа упругая и золотится от солнечных бликов. Тело еще мальчишески легкое, но уже сильное. Он будет хорош…

Гроза, которую ждали, на которую втайне надеялся Нъенна, не разразилась — Ахатта встретил внука с улыбкой, и лишь на миг нахмурился, узнав о его подвигах. Потом велел мальчишке следовать за собой. Сразу, не дав отдохнуть с долгой дороги.

Сел в плетеное кресло — внук остался стоять, хоть никто не запрещал ему сесть, в свою очередь. Рассматривал лицо внука, подмечая каждую мелочь, стараясь почувствовать, что испытывает он сейчас. Глаза подростка покраснели от усталости, но подбородок упрямо вздернут. Стоит внешне свободно; только расслабленности в нем не больше, чем в висящем на скале человеке, который едва держится, пытаясь не сорваться.

— Сядь, — голос деда был ласков, лицо приветливо. — Устал?

— Нет, таньи.

— Врешь. Дорога никого не жалеет. Ничего. Возьми, съешь, — указал на блюдо с сочными плодами тамаль и виноградом.

— Не хочу.

— Разумеется, не заставляю. Я хотел бы поговорить с тобой. Можешь сейчас? Или хочешь отоспаться сначала?

— Да, дедушка, я могу, — голос чуть не подвел его. Кайе тронул языком вмиг пересохшие губы. Дед посмотрел ласково:

— Расскажи мне, как это было.

Рассказал. Коротко — не умел плести ажурную бахрому из слов. И оправдываться не умел.

Ахатта поигрывал шариками винограда, не сводя взгляда с внука.

— Нъенна мог бы приказать им остаться. Как бы ты тогда поступил?

— Нет. Я бы заставил их пойти за собой.

— Как?

— Я не знаю. Огонь всегда ведет… даже лишенных его совсем.

Против ожиданий Кайе, Ахатта не сказал ни слова укора. Спросил:

— Теперь попробуй подумать, что с этого случая имеют север и юг. Сможешь?

— Смогу, — угрюмо отозвался подросток. — Они потребуют выдать меня.

— И только то? — удивленно-добродушный тон деда был как пощечина для подростка. Чуть хриплым голосом он сказал: