Ханна неторопливо отняла у меня бокал вина, как полицейский, разоружающий преступника.

– Пойди поговори с ней сам. Может быть, она изменилась. Попытайся что-нибудь выяснить, и если ты и вправду хочешь, чтобы мы ее игнорировали, мы так и поступим.

Настала моя очередь дуться.

– Ты обещаешь?

– Это лучшее, что мы можем сделать. Хотя нам придется работать с ней, все же я могу дать такое обещание.

Опять экивоки – типичный ход юриста.

Мы вернулись в кабинку, и я втиснулся рядом с Люси, оказавшись напротив Элли. Мы пожирали друг друга глазами, чувствовалось подводное течение, набиравшее силу. Я понимал, как это было неловко. Она была так привлекательна и так шикарна, и одно время была для меня почти всем. Я воображал, что мы станем друзьями на всю жизнь, а может, и больше того. Но это была давняя история.

Когда речь зашла о компаньоне, у которого была такая конусообразная голова, какую никому из нас прежде не доводилось видеть, Элли тихо сказала:

– Я думаю, нам нужно поговорить.

Я заметил, что кулаки ее сжаты. Меня удивила интонация, с какой это было сказано. Мягкая, почти дружеская. Я непроизвольно кивнул.

– Позже, – прошептал я, и она кивнула в ответ.

И когда я вновь втянулся в общий разговор, меня охватило непонятное волнение.

– Если вам интересно узнать мое просвещенное мнение, – сказал я, – у него произошел несчастный случай с огромной точилкой для карандашей.

Примерно час спустя Люси, Ханна и Эш продефилировали к игровому автомату, чтобы принять участие в телевикторине, в которой они надеялись выиграть. Обычно я старался отговорить их от этого, поскольку сия увлекательная игра выдавала, как мало они знали о том, что происходит за пределами офиса, и это вызывало их сетования: ах, нет у нас никакой жизни! Но в данном случае я приветствовал их инициативу, поскольку оставался наедине с Элли.

Мы слышали, как Эш взволнованно воскликнул: «Глория Эстефан!», после чего автомат разочарованно заурчал.

– Кто же тогда Рики Мартин? – жалобно спросил Эш.

– Ну? – произнес я наконец.

– Ну? – эхом отозвалась Элли, устремив на меня пристальный взгляд.

– Вот мы и вместе.

– Да уж. Похоже, так оно и есть. Наблюдательность всегда относилась к числу твоих достоинств.

И тут разговор застопорился. Я взглянул на Элли – впервые за много лет более внимательно и без тени смущения. У нее были идеально правильные черты лица, очаровательная улыбка и восхитительно зеленые глаза – все это наделяло ее притягательной силой. Она принадлежала к числу тех соблазнительных женщин, которым прощают все их выходки, и знала об этом. Я не раз готов был поддаться ее чарам, но воздерживался, несмотря на сильное искушение.

Еще я мог бы добавить, что ей всегда свойственна была предприимчивость, что проявлялось не только в отношениях со мной. Это читалось по ее глазам.

Женщинам-юристам необходимо это качество. Некоторые мужчины могут сделать карьеру, зная, как зовут метрдотеля ресторана «Савой-гриль» и обходясь без всяких выкрутасов. Тогда как женщины порою сталкиваются со стандартной дилеммой: если вы обзавелись детьми, значит, считается, что вы отнимали чужое время, посещая университетские лекции, а если их у вас нет, компаньоны начинают шептаться, что вы недостаточно женственны на их рафинированные вкусы.

Но существует новая плеяда молодых женщин-юристов – таких, как Элли и Люси: полных решимости иметь свой кусок пирога или детей, или что угодно, лишь бы чувствовать себя комфортно. О Ханне я не мог бы этого сказать с полной уверенностью: иногда мне казалось, что она проявляет странную двойственность по отношению к выбору этой звездной карьеры, словно для нее здесь на самом деле не было ничего привлекательного – так, что-то вроде суетливой беготни с целью раздобыть для дачи кухню из соснового дерева.

Я предпринял новую попытку завязать разговор.

– Значит… ты знала, что я работаю здесь.

– Да.

– Так почему же ты тогда пришла сюда?

– Потому что это лучшая из фирм, где я хотела бы работать.

– Зная, что здесь работаю я.

– Чарлз, ты меня предупреди, когда захочешь выдать что-нибудь более существенное, чем столь блистательную банальность.

Она знала, что мне не нравится, когда меня называют Чарлзом.

– Прекрати, Элинор. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Это не возымело должного эффекта. Ей нравилось имя Элинор, поскольку для юриста оно было более подходящим, чем Элли.

– О'кей, я признаю, что твое присутствие здесь дает пищу для размышлений.

Пожалуй, я мог бы стать участником судебной тяжбы: мои вопросы поставили ее в зависимое положение.

– Но ты все же пришла. Почему? И тут она показала зубы.

– Я решила, что было бы несправедливо судить о «Баббингтоне» по такому субъекту, как ты.

Неужели так трудно соблюдать элементарные приличия?