Шрифт:
Ho, когда вс удутъ въ городъ на службу, и «мамочка», напившись кофею, приляжетъ «на часокъ» — отъ 2-хъ до 5-ти, — Леночка тихой мышкой сбжитъ въ подвальчикъ къ Нифонту Ивановичу.
Старый казакъ сидитъ на низкомъ стульц — такъ почему то полагается сапожнику, — противъ него сучитъ дратву Фирсъ. Изъ открытой въ сосднюю каморку двери несетъ парнымъ бльемъ, тамъ шлепаютъ босыя ноги: — суетится Зося со стиркой.
Леночка войдетъ въ каморку и сядетъ на единственный стулъ, предназначенный для заказчиковъ. Такъ сидитъ она довольно долго, наблюдая работу.
— Ддушка, дайте-ка и я попробую. Нифонтъ Ивановичъ охотно ей показываетъ.
— Самое правильное, барышня, по ныншнимъ временамъ рукомесло, — наставительно говоритъ Нифонтъ Ивановичъ. — Новые башмаки съ ныншнимъ кризисомъ кто укупитъ? Подметки всякому нужны… Въ дырявыхъ башмакахъ долго не проходишь. Чинка, заплаты — отбоя нтъ… Французы мою работу очень даже уважаютъ… Моя подметка на годъ… Хотя по стеклу толченому ходи.
Леночка поработаетъ съ часокъ. Потомъ отложитъ работу, откинется на спинку стула и запоетъ:
— Жила была Россiя Великая держава. Враги ее боялись — Была и честь и слава…Голосокъ у нея жиденькiй и слабый, но поетъ она врно, и такъ жалобно, что Нифонтъ Ивановичъ задумается и отложитъ въ сторону инструментъ.
— Теперь ужъ нтъ Россiи: — Россiя вся разбилась Ахъ Солнышко!.. Куда ты закатилось?…— Эту псню, барышня, у насъ на Лемнос тоже пли. Ну только не такъ жалостно. Гд вы ее узнали?…
— Въ Ленинград, помню, эту псню дтишки пли. Вотъ этакiя — Леночка показала на полъ аршина отъ земли, — совсмъ маленькiя… Какъ ихъ ругали!..
Запрещали настрого… А они пли… Да… Правда… Я помню…
— Поди, кто ихъ училъ… He безъ того… Леночка надолго примолкла. Потомъ вдругъ устремила глаза куда то въ даль, гд точно она что то видла давнее и далекое и стала говорить съ какою то внутреннею дрожью:
— Я помню… Это еще тогда… Раньше было… Извощикъ по Загородному детъ. И на немъ офицеръ съ блымъ околышкомъ… Преображенскiй что ли?… Безъ ноги… Раненый, значитъ… Инвалидъ… Ногу у него на войн отняли. И два солдата съ нимъ… Съ ружьями… И, значитъ, бьютъ его… Толкаютъ… Кровь съ лица течетъ… Да… Правда… А онъ блдный, нахмуренный… Что онъ думаетъ?… И молчитъ… He пикнетъ… И глаза такiе… Страшные, престрашные… Я хоть и маленькой тогда была, а помню…
Нифонтъ Ивановичъ, сосредоточенно нахмурясь, моталъ рукою съ шиломъ, сшивая кожу. Фирсъ пересталъ работать и внимательно, не мигая, смотрлъ на Леночку. Въ мастерской было тихо и только рядомъ негромко плескала вода и мокро шлепало блье…
Леночка подняла опущенную головку и негромко запла:
— Схоронили яблочко, Остался только кончикъ, А теперь вся наша жизнь — Кисленькiй лимончикъ…— Вотъ, помню, маму хоронили… Вотъ ужасъ то былъ!.. Ее убили и пока тамъ вскрытiе было, да разбирали, почему она умерла, — она, знаете, и протухла. Мн ее изъ больницы выдали — вези на кладбище. Да… просто сказать… Гробовъ нтъ… И на прокатъ то взять такъ и то дорого. Барашкина жилица, — она потомъ повсилась, — взялась мн помочь. Взяли мы салазки… А снгу то еще и нтъ совсмъ. Привязали маму и повезли. А салазки, знаете, короткiя, и ноги по земл волочатся. Кожа даже сходитъ. Кости обнажаются… Вотъ было страшно то…
Въ мастерской стало томительно тихо. У Нифонта Ивановича сосало подъ ложечкой. Слышно было, какъ за стной и совсмъ недалеко непрерывно гудлъ Парижъ. Иногда по rue de la Gare протрещитъ мотоциклетка, и стихнетъ вдали за поворотомъ. Вдругъ громко прошумитъ грузовикъ, стны домика затрясутся и опять станетъ тишина, сопровождаемая немолчнымъ гуломъ города гиганта.
— Много и вы повидали, барышня, — какъ то проникновенно, съ большимъ уваженiемъ и глубокою сердечною жалостью сказалъ старый Агафошкинъ.
Леночка посмотрла на него. Золотыя искры зажглись въ ея глазахъ. Она погладила Топси, лежавшую на полу между нею и Нифонтомъ Ивановичемъ и сказала съ нескрытою насмшкою:
— Послушайте, что вы мн все «барышня», да «барышня»… Какая я барышня?… Или еще того смшне, дядю «ваше высокоблагородiе» называете? Такого и слова то нтъ… Смшно ужасно и дико…
Нифонтъ Ивановичъ растерялся. Онъ не зналъ, что и отвтить. Хмуро и со злобою пробурчалъ Фирсъ:
— Потому въ васъ голубая кровь… Слыхали, можетъ быть?
Леночка безтрепетно взглянула прямо въ узкiе, сосредоточенные, такiе же упорные, какъ у Мишеля Строгова, глаза Фирса.
— Это то я давно слышала… Еще тамъ… Помню… Только большевики давно всю голубую кровь повыпускали… Нтъ ея больше.
— Видать… Осталась… Нифонтъ Ивановичъ уже нашелся.
— Скольки разовъ я грворилъ теб, обормотъ, что никакой голубой крови нтъ. Каждый могётъ своего достигнуть… Очень даже просто… Кажный… Отъ солдата до генерала дорога одна: — усердiе къ служб, рвенiе передъ Государемъ, вра въ Господа, молитва и храбрость… А голубая кровь очищается черезъ образованiе. Понялъ?…