Она упрямо вскидывала голову, и сдыя космы встряхивались на ея затылк. Ольга Сергевна съ недоумнiемъ, но безъ всякой любви смотрла на «мамочку». Полковникъ глядлъ съ отвращенiемъ. Мишель Строговъ слушалъ внимательно, сурово глядя въ ея лицо узко поставленными, напряженными глазами.

— Этого, бабушка, нельзя, — вдругъ строго и внушительно перебилъ онъ старуху. — Никакъ этого нельзя, бабушка. Теперь вотъ трудящемуся человку посл шестидесяти лтъ работы не даютъ… И правильно… Не загромождай мста… Давай дорогу молодымъ силамъ… А въ будущемъ? Я такъ полагаю, недалекомъ даже будущемъ — какъ стукнуло шестьдесятъ — ну и не дыши… Очищай землю отъ своего ненужнаго присутствiя… Дали нюхнуть тамъ чего — и готово… Вотъ это наука!.. Это культура!.. Къ тому идемъ, бабушка.

Нсколько мгновенiй старуха со страхомъ, Мишель Строговъ съ холоднымъ любопытствомъ смотрли въ глаза другъ другу. Потомъ вс, точно сговорившись, не прощаясь, не пожелавъ другъ другу «спокойной ночи» — какая сентиментальность — расходились по своимъ комнатамъ.

Ну разв не шли они по линiямъ, уходящимъ все дальше и дальше другъ отъ друга… Разв было у нихъ что нибудь общее, что связывало бы ихъ, кром заработной платы и возможности платить за «Les Coccinelles» и какъ то питаться?…

Только съ Нифонтомъ Ивановичемъ и было у полковника нчто общее. Оба шли, какъ будто, по близкимъ параллельнымъ линiямъ, тосковали одинаково по прошлому и ждали и врили.

Да… крпко, несокрушимо, не колеблясь, врили…

И все-таки все больше было тоски и скорби въ голос стараго казака, когда онъ спрашивалъ — и теперь все боле и боле несмло — «что утшительнаго привезли, ваше высокоблагородiе, изъ Парижа?… He надумали ли чего въ Палат Депутатовъ въ помощь Россiи?…»

Но ничего уже утшительнаго не могъ разсказать дду Агафошкину старющiй полковникъ Нордековъ.

Такъ и жили они вс вмст, въ одномъ маленькомъ, точно карточномъ домик, гд будилъ ихъ всхъ по утрамъ будильникъ Мишеля Строгова. Казалось въ этой борьб, не за жизнь уже, но просто за прозябанiе, они забыли, что есть на земл любовь, слава, честолюбiе, что, есть гд то Родина, за которую надо непрерывно бороться…

Въ яркiй ноябрьскiй полдень, когда надъ Парижемъ вдругъ точно разостлали голубое Ниццское небо, и воздухъ сталъ прозраченъ, а Сена голубла, зеленла и текла полноводная отъ пролившихъ дождей, заливая колни каменнымъ статуямъ зуавовъ на Парижскомъ мосту, совсмъ неожиданно, прямо съ вокзала на такси, на виллу «Les Coccinelles» прiхала изъ Союза Совтскихъ соцiалистическихъ республикъ, изъ Россiи, изъ Петербурга племянница Ольги Сергевны — Леночка.

Впрочемъ ея появленiе не должно было быть такъ уже неожиданнымъ. Ее ждали, но какъ то не врили, что она прiдетъ. Ибо какъ можно оттуда прiхать?…

У «мамочки», Неонилы Львовны Олтабасовой, былъ младшiй братъ, Алексй Львовичъ, крупный чиновникъ министерства Внутреннихъ Длъ, на видномъ посту. Онъ умеръ въ тюрьм еще при Временномъ Правительств. У него была дочь Софья Алексевна, вышедшая замужъ за доктора Зобонецкаго. Докторъ Зобонецкiй въ 1920 году умеръ отъ голода. Вдова осталась съ шестилткей дочерью Леночкой и проживала въ Троцк, подъ Петербургомъ. Вдова Олтабасова, Александра Петровна, бабушка Леночки, умудрялась регулярно переписываться съ Неонилой Львовной, и по этой переписк на вилл «Les Coccinelles» кое-что знали о жизни въ совтской республик.

Было всегда почему то жутко получать письма, большею частью открытыя, гд коротко, Эзоповскимъ языкомъ сообщалось о тойстрашной жизни. Почтовая карточка переходила изъ рукъ въ руки. Внимательно, какъ что то чуждое и, пожалуй, враждебное разсматривали коричневую, напечатанную въ углу марку съ изображенiемъ космато-бородатаго мужика съ густыми волосами копной и четко оттиснутый почтовый штемпель съ такимъ страннымъ и дикимъ словомъ Русскими буквами: — «Ленинград», «4 эксп.»… Въ лвомъ углу было изображенiе земного шара, перечеркнутаго блымъ оттискомъ серпа и молота въ внк изъ ржи, обвитомъ лентою съ такими мелкими, что только одни зоркiе глаза Мишеля Строгова могли прочитать — да и прочитать ли? — врне догадаться — надписями: — «пролетарии всех стран соединяйтесь»…

Карточка обычно была написана или карандашомъ, или какими то блдными лиловыми чернилами, вроятно разбавленными водою, такими, какихъ заграница не знаетъ. Съ лицевой стороны и, надо полагать, на зло, — въ этомъ сказывался характеръ Олтабасовой, тамъ, гд стояло: — «Куда» — «наименовакие места, где находится почта, и губернии или округа, а для станций наименование железной дороги» — было написано твердымъ размашистымъ почеркомъ: — «Madame Neonile Oltabassoff», a пониже шелъ адресъ, по французски, и тамъ, гд значилось: — «Кому. Подробное наименование адресата» — стояло: — «Франция. Париж».

Въ письм, всегда по старой орографiи, писали о чемъ то загадочномъ, за чмъ скрывалось ужасное.

…"Дядя Петя, совсмъ того не желая, ухалъ очень далеко. Александръ Сергевичъ, о которомъ я писала, что онъ получилъ казенное мсто совсмъ къ намъ никогда не воротится. А мы живемъ хорошо и ни въ чемъ, кром разв хорошаго воздуха, не нуждаемся. Въ смысл кормежки было трудно и дорого. Брать у частника многое не могу, но все таки кое что перепадало. Ты мн не пиши. Нечего писать: — все про тебя знаемъ и жалемъ. Погода испортилась, опять пошли дожди»…