Шрифт:
Собравшись вокругъ лампы въ комнат Неонилы Львовны письмо расшифровали.
— Дядю Петю очевидно сослали въ Соловки, — печально говорила Ольга Сергевна.
— Ну можетъ быть еще и въ Нарымъ, — вставилъ хмуро полковникъ.
— Жаль… А надо было ожидать. He такой былъ человкъ, чтобы гнуться.
— А про дожди — это, мамочка, про разстрлы.
— Да, — вздыхала Неонила Львовна, — опять терроръ. — И, забывъ про свои «винтики», съ глубокою печалью въ голос добавляла: — ну, никто, какъ Богъ.
Въ эти минуты чтенiя короткой открытки «оттуда», точно вдругъ сходились расходящiяся линiи ихъ жизней. Дуновенiе Родины сближало ихъ, и разошедшаяся семья снова ненадолго собиралась.
И на другой день, когда Нордековъ возвращался со службы, старый Нифонтъ Ивановичъ поджидалъ его у самой калитки и, вкрадчиво и любовно заглядывая полковнику въ глаза, спрашивалъ:
— Слыхать, ваше высокоблагородiе, ихъ превосходительство письмо изъ Россiи получили… Ну что тамъ пишутъ?… Скоро ли окончанiе всей этой муки?…
И странно было думать, что полученiе открытки изъ Петербурга въ Париж, отъ вдовы тестя — событiе, и что нельзя было написать туда все, что думаешь, что это грозило для получателя арестомъ, тюрьмою, можетъ быть, — смертною казнью. И уже никакъ нельзя было похать туда, навстить вдову тестя, племянницу и поглядть на внучку.
Но еще странне было то, что такъ просто, какъ къ чему то неизбжному и неотвратимому относились къ тому, что дядю Петю, ученаго профессора, ушедшаго въ свои гербарiи, о которомъ нельзя было даже представить, что онъ сдлаетъ что нибудь противозаконное, такъ — «здорово живешь» — сослали въ ссылку, или что Александра Сергевича — ихъ большого друга, товарища Георгiя Димитрiевича, ни за что ни про что разстрляли. Объ этомъ говорили съ какимъ то эпическимъ спокойствiемъ, какъ о нормальной смерти ста двадцати лтняго старика, не возмущались, не плакали, не служили панихидъ.
Иногда Александра Петровна писала и о Леночк.
…"Леночка поступила въ школу второй ступени…» «…Леночка кончила школу второй ступени»…
Невозможно было представить себ Леночку въ совтской школ. Чему тамъ учили? Какъ воспитывали?… Ольга Сергевна возмущалась, что тамъ школа была безъ Бога, а «мамочка» скорбла, что Леночка наврно не говоритъ по французски.
— Разв что Александра Петровна ее научитъ.
Этимъ лтомъ пришелъ конвертъ, надписанный рукою старухи Олтабасовой. Въ немъ не было письма, но лежала вырзка изъ газеты. Съ одной стороны были отчеты о театрахъ… «Въ Филармонии»… «Подсчитали — прослезились», гд разсказывалось о крах какого то совершенно непонятнаго «театрального отдела кубуч'а».
На другой сторон была небольшая замтка: — «В суде. Жилкошмар», подписанная Н. С-скимъ. Эту замтку прочитали. Была полна она такого ужаса, что даже не сразу могли понять весь смыслъ ея содержанiя.
Авторъ коротко и сухо, — стоитъ ли много писать о такомъ обыкновенномъ въ совтскомъ быту происшествiи — повствовалъ:
…"Сухое обвинительное заключенiе говоритъ о дикомъ кошмар, и о томъ, какъ изъ за нсколькихъ метровъ жилплощади не дали жить человку. Убили его не просто, а предварительно затравивъ.
«26-го сентября прошлаго года, посл прохода позда изъ Ленинграда на Лугу, на 43 километр Варшавской дороги, былъ найденъ перерзанный колесами трупъ неизвстной женщины. Голова была пробита въ нсколькихъ мстахъ, тло исковеркано, но крови вытекло очень мало. Это вынудило врача отказаться отъ дачи заключенiя о причин смерти гражданки Софiи Зобонецкой.
«Зобонецкая съ дочерью Еленой снимала дв комнаты въ дом, арендованномъ Андреемъ Аггусомъ по улиц Юнаго Ленинца въ Троцк. Семья Аггуса была очень не мала, кром того, онъ поселилъ у себя семью Древицкихъ. Тамъ же жила гражданка Барашкина.
«Аггусъ усиленно таскалъ Зобонецкую по судамъ, обвиняя ее то въ умышленной порч комнаты, то «въ нагломъ поведенiи и ругани». Помогали Аггусу въ этихъ судебныхъ похожденiяхъ мужъ его сестры, членъ Троцкаго горсовта и жиличка Барашкина.
«Тмъ не мене выселить Зобонецкую имъ не удавалось. Для того, чтобы «допечь» Зобонецкую, Аггусъ не гнушался подсылать къ ней пьяныхъ гробовщиковъ, якобы за срочнымъ заказомъ.
«Наконецъ, Зобонецкая была найдена мертвой на рельсахъ.
«Аггусъ за бутылкою вина разсказалъ всю исторiю расправы съ Зобонецкой. Онъ оглушилъ ее ударомъ гири по голов на площадк вагона, въ которомъ халъ вмст съ Зобонецкой въ Ленинградъ по какому то вымышленному, срочному длу. Доканавъ старуху, онъ сбросилъ ее на полотно, въ заране условленномъ мст, гд дожидались жена его и жиличка Барашкина, которой за содйствiе было общано перевести ее въ лучшую комнату. Они и подложили трупъ подъ поздъ, чтобы замести слды.
«Барашкина черезъ два мсяца не вынесла угрызенiй совсти и отравилась.
«He довольствуясь убiйствомъ, Аггусъ укралъ вс цнныя вещи Зобонецкой, хранившiяся на чердак.
«Дло объ убiйств изъ за жилплощади на дняхъ будетъ слушаться въ Окружномъ суд…»
Когда прочли это газетное извстiе, какъ всегда всякую всточку «оттуда», всею семьею, за вечернимъ чаемъ, Ольга Сергевна почувствовала, что на нее это кошмарное убiйство не произвело впечатлнiя. Оно не входило, не умщалось въ рамки ихъ Парижской жизни. Потомъ, изъ короткаго обмна мннiй съ мужемъ и «мамочкой», — она убдилась въ томъ, что ихъ поразило не самое убiйство — къ убiйству они отнеслись холодно: — иначе и быть не могло въ совтскомъ раю — но ихъ удивило, что у Зобонецкой могли быть цнныя вещи. Значитъ, не все отобрали. А еще боле поразило ихъ, что убiйца былъ арестованъ, что пособница Барашкина изъ за угрызенiй совсти отравилась, а самое дло будетъ слушаться въ окружномъ суд.