He обошлось и безъ наказанiй. Кое-кто сидлъ въ холодныхъ карцерахъ на хлб и вод. Человкъ десять за коммунистическую пропаганду пошли подъ полевой судъ и на зар были разстрляны.

Все это населенiю нравилось. И наказанiя, и судъ, и разстрлъ не вызвали осужденiя.

— Нельзя безъ этого. Строгость нужна прежде всего. Люди стали совсмъ ни къ чему. Озорные стали люди. Оскотинлъ народъ. Нельзя съ ними безъ острастки. Которые изъ комсомольцевъ такъ и совсмъ языки распустили. Ты ему слово, а онъ теб десять въ отвтъ, а чтобы дло какое ддать, — тутъ слдовалъ безнадежный жестъ рукою.

Нравилось народу и то, что за прошлое не взыскивали и прошлаго не поминали. Кое-кого изъ вчерашнихъ чекистовъ взяли опять на службу, нашили имъ на погоны «лычки» и они, вспомнивъ былую унтеръ-офицерскую школу, съ усердiемъ и добросовстно стали помогать офицерамъ.

Команды, барабанный бой, а вскор и учебная стрльба не смолкали по деревнямъ и селамъ.

He обошлось и безъ войны. Только пока сражались не новыя войска. Совтскiй центръ, не получая отвтовъ ни изъ городовъ, ни изъ селъ, ни изъ каторжныхъ поселенiй, послалъ развдку. Она погибла по неизвстной причин гд-то на тракт. Посланы были аэропланы. Они тоже вдругъ вспыхнули въ неб и огненнымъ лоскутомъ упали на землю.

Т тридцать прекрасныхъ безшумныхъ аэроплановъ, что вылетли въ разныя мста Россiи съ Россiйскаго острова, были сосредоточены у Ранцева, въ его распоряженiя. По всей границ были установлены слуховые посты, улавливающiе приближенiе совтскихъ летательныхъ машинъ, и прежде чмъ аэропланы съ краснымъ кругомъ и серпомъ и молотомъ на крыльяхъ, достигали новаго края, зажившаго такою кипучею жизнью, имъ навстрчу вылетали безшумные и быстролетные самолеты Аранова. Управляемые по радiо со слуховыхъ постовъ они легко находили аэроплаыы большевиковъ, выпускали изъ кормового аппарата летучую мину и взрывали ихъ въ вышин. Занятый Ранцевымъ край былъ совершенно изолированъ отъ Совтскаго союза.

На весну въ немъ намчалось открытiе порта въ усть той рки, гд была каторга. Тамъ спшно готовили пристани и молы и туда везли продукты промысловъ этого края: мха, медвжьи и оленьи шкуры, мамонтову кость, рчной жемчугъ, мороженое оленье мясо, дичь, рыбу и золото. Тамъ готовила свои торговыя операцiи торговая контора, учрежденная Дрiянскимъ. Тамъ же ставили и рыбо-коптильный и консервный заводы. Готовились жить, ни отъ кого не завися, все приготовляя свое.

Подъ дыханiемъ порядка и свободы мертвый и холодный край оживалъ.

Былъ конецъ октября. Ранцевъ съ Ферфаксовымъ возвращались изъ служебной поздки.

Ферфаксовъ высунулъ носъ изъ дохи и повернулъ лицо къ Ранцеву.

— Знаешь, Петръ Сергевичъ, сколько сегодня было градусовъ, когда мы вызжали изъ Покровскаго?

— Ну …

— Сорокъ ниже ноля.

— Я и не замтилъ …. Что значитъ въ напряженной работ и вниманiи къ своему длу … Да безвтряный морозъ — не морозъ.

Лошади съ заиндевлою, закурчавившеюся шерстью бойко бжали по крпкому промерзлому снгу. Зимнiя сумерки стыли кругомъ. Вдали показались огни освщенныхъ оконъ селенiя.

— А тамъ, — помолчавъ, сказалъ Ранцевъ, — на Россiйскомъ острову, пожалуй, теперь вс сорокъ градусовъ выше ноля, и бдный нашъ Ричардъ Васильевичъ томится поди-ка цлыми сутками у радiо-аппарата. Пойду сейчасъ порадую его успхами организацiи Россiйскаго войска. Вдь мы сегодня смотрли первые эскадроны, сформированные здсь! …

Хмурою, iюльскою, безлунною ночью аэропланъ, на которомъ летли Нордековъ съ Парчевскимъ, приземился на окраин деревни Коломягъ на зацвтающемъ картофельномъ пол. Нордековъ, Парчевскiй и четверо спецiалистовъ по газовой оборон выпрыгнули изъ кабины и стали вытаскивать ящики и корзины.

— Ну … Храни васъ Господь, — приподнимая авiаторскiй шлемъ, сказалъ летчикъ.

— Спасибо … Летите? — сказалъ Нордековъ. Его таки укачало во время полета. На душ было невыразимо тоскливо. Жуткiй страхъ охватилъ его, Онъ съ трудомъ сдерживалъ волненiе. Зубы ляскали по зубамъ.

— А какъ же. Оборони Богъ, не увидадъ бы кто. Аэропланъ дрогнулъ и безшумно взмылъ къ темному въ дождевыхъ тучахъ небу. Шесть человкъ остались на пол.

Они оглядлись. Тихая, полная тумана, точно настороженная ночь была кругомъ. Картофельное поле полого спускалось въ неглубокiй оврагъ. Надъ головами было черное небо. Вдали въ немъ отражалось розовое зарево огней Петербурга. Въ воздух было холодно и сыро — вотъ вотъ польетъ дождь.

Парчевскiй, — онъ видлъ, что Нордековъ еще не пришелъ въ себя и не можетъ распоряжаться, — послалъ двоихъ на развдку, поискать какую-нибудь крышу. Прошло около часу. Наконецъ раздались осторожные шаги.

— Вы, Голубевъ? — окликнулъ подходившаго Парчевскiй.

— Я, господинъ полковникъ. Пожалуйте, идемте.

— Я останусь при вещахъ. Георгiй Димитрiевичъ пойдетъ съ вами.

— He извольте безпокоиться. Вотъ они и наши люди. Они все заберутъ.