Шрифт:
Они ещё что-то пили, ели и горячо обсуждали, но Пётр этого уже не запоминал: хмельная коварная шторка начала – медленно и плавно – опускаться на не в меру разгорячённый разум.
«Какой же этот Давыдов – хороший!», – пьяно зашелестел усталый внутренний голос. – «Не, на самом деле, без всяких глупых и пошлых приколов…. Настоящий и верный товарищ! Братец, надо же как-то отблагодарить его! То есть, выразить искреннюю благодарность…. Во, гитара висит на стенке! Сбацай-ка что-нибудь гусарское! Что-нибудь эдакое, для широкой и чуть выпившей русской души…».
Петька, конечно же, был гитаристом аховым, но «блатные» аккорды знал чётко, и мог – пусть и с грехом пополам – наиграть практически любую мелодию. «Наиграть» – это сильно сказано. Более точно – сбацать, сбряцать, изобразить…
Он поднялся на ноги, слегка покачиваясь-пошатываясь, подошёл к дальней стене, бережно и аккуратно снял гитару, вернулся обратно, опустился на табурет, немного повозился с колками, настраивая инструмент, и важно объявил:
– Романс «Гусарский пир»! Слова Дениса Давыдова. Музыка, э-э-э…, – чуть помявшись, всё же – в очередной раз – соврал: – Музыка [16] Пьера Бурмина! (Еле удержался, чтобы не ляпнуть, мол, песенка из легендарного советского кинофильма «Эскадрон гусар летучих»).
16
Романс «Гусарский пир» – слова Дениса Давыдова, музыка Александра Дольского
Откашлявшись, запел:
Ради бога, трубку дай, Ставь бутылки – перед нами, Всех наездников сзывай С закрученными усами… Чтобы – хором здесь – гремел Эскадрон гусар летучих, Чтоб до неба возлетел Я на их руках могучих… Чтобы стены – от «ура» – И тряслись, и трепетали…
Ну, и так далее.
Надо ли говорить, что Давыдов – по завершению романса – был ужасно растроган? Был, да ещё как! Лез к Петру обниматься, стучал ладонями и кулаками по спине, клялся в вечной братской любви и дружбе…. Даже, не сдержав чувств, всплакнул слегка…
Утерев скупую слезинку, Денис душевно попросил:
– Брат Бурмин, спой ещё! Прошу! Только, ради Бога, что-нибудь наше, гусарское…
– Без вопросов! – пьяно усмехнулся Петька и пафосно объявил, на этот раз, говоря чистейшую правду: – «Гусарский романс»! Слова и музыка – подполковника Пьера Бурмина! Ну, очень – бодрая песенка….
И последняя его фраза была бесконечно правдива, песенка, действительно, была чрезвычайно бодрой, написанной по весёлой пьяной лавочке:
Среди сомнений и причуд,Одна на всех у нас – дорога.И помянув – пусть – всуе БогаМы покидаем – сей приют….Одна на всех у нас – дорога…И всем сомненьям вопреки,Мы выступаем – на рассвете.И трогает вновь лица ветер,Его касания легки….Мы выступаем – на рассвете…А что там будет – впередиУже совсем, да и неважно.И скачет эскадрон отважно,Сомненьям сомну вопреки….Что впереди – совсем неважно…Те думы, отложив, о смерти,И о любви – совсем забыв.Лишь сабли – остро наточив,Мы выступаем – на рассвете….Любви загадки – отложив…Пройдут века – в подлунной мгле.Сойдут снега – в подлунном мире.И в городской своей квартире,Под вечер вспомнишь обо мне,Что жил и я – в подлунном мире…Всё это будет, а пока —Лишь конь храпит, и даль – туманна…Вот – огоньки мигают странно,Бежит стремительно река….А даль – по-прежнему – туманна…Среди сомнений и причуд,Одна на всех у нас – дорога.И помянув – пусть – всуе Бога,Мы покидаем – сей приют….Одна на всех у нас – дорога…«Всё, братец, заканчивай!», – взмолился внутренний голос. – «Я же тебя знаю, как облупленного. Ещё немного, и ты начнёшь наяривать отвязанный шансон. Мол: – «Зинка – как картинка. С фраером гребёт…». Или, еще того хуже: – «Как здорово, что все мы здесь – сегодня собрались…». Помни, недотёпа пьяная, об элементарной осторожности и конспирации!».
– Браво, бис! – надрывался Денис. – Ещё давай! Жги, пой!
Но Пётр, на этот раз, был непреклонен и без устали твердил – заезженной граммофонной пластинкой:
– Не знаю я других песенок! Только, вот, эти две, и всё…. Честью клянусь, братец! В смысле, последним гадом буду! Ну, не знаю я других песенок! Только, вот, эти две…
В конце концов, Денисов сдался, угомонился и заплетающимся языком предложил ещё накатить ромуса…
А потом на Петькино сознание окончательно опустилась свинцовая, тёмно-фиолетовая шторка…
Глава одиннадцатая
Рыбалка на волчий хвост
Едва приоткрыв глаза, он сразу же понял, что наступившее утро будет безысходно-тяжёлым: в голове назойливо гудело колокольным набатом, в желудке поселилась противная и резкая изжога, а во рту ночью – такое впечатление – подло нагадил чёрно-белый кот Аркаша.
По полосатым коврикам-половичкам лениво скакали жирные солнечные зайчики, в сенях что-то настойчиво шумело-грохотало. Петька медленно сел на скамье, опустив босые ноги на один из домотканых половичков, и осторожно, стараясь не делать резких движений головой, огляделся по сторонам.
Спальное место Давыдова пустовало, а на столе с остатками ночного пиршества – между тарелками, блюдами, керамическими латками и пустыми бутылками-графинами – нагло развалился уже упомянутый кот Аркадий, по-дружески обнимая могучей правой лапой от души обглоданную тушку молочного поросёнка.
«Эге, а мы-то вчера, как мне помнится, так и не добрались до поросятины. В том смысле, что поросёнка не кусали и не обгладывали», – машинально отметил про себя Пётр. – «А Денис-то Васильевич вчера вещал-уверял, что, мол, этот кот Аркаша весь такой правильный и гордый из себя. Без разрешения хлебной крошки не возьмёт в рот…. Да, никому на этом непростом свете не стоит доверять безоговорочно! Никому! Или же здесь – традиция такая? Мол, по завершению весёлой пьянки-гулянки всё недоеденное (и нетронутое также!) с барского стола отходит – в безусловном порядке – домашним животным и верным холопам?».