Только не Крис, только не мой Кристофер Долл. Нет, нет…

Я услышала, как открылась и закрылась дверь кухни. Может быть, отъезжающий повар — или Крис? Я с надеждой посмотрела в сторону кухни. Нет… не было сияющих голубых глаз Криса, не было протянутых ко мне рук… Он не приехал.

Проходили минуты, потом часы. Мы все смотрели друг на друга. Всем было нелегко. Хватит ждать. Он давным-давно должен был доехать.

Джоэл смотрел на меня с ехидством. Казалось, он знал что-то, но молчал. Я опустилась на ковер рядом с креслом Джори, и он обнял меня.

— Я боюсь, Джори, — плакала я. — Он должен был приехать. Столько часов… даже зимой по обледенелым дорогам он не ездил так долго.

Никто ничего не ответил. Ни Джори, ни Тони, ни Барт, ни даже Джоэл. То, что все собрались и сидели молча, и затянувшееся ожидание лишний раз напомнило мне тридцать шестой юбилей моего отца, когда к накрытому столу пожаловали два полисмена и сообщили, что отец погиб в катастрофе.

Когда я увидела, как на нашу дорогу сворачивает белая машина с красной мигалкой, я готова была закричать от ужаса.

Время повернуло вспять. НЕТ! НЕТ. НЕТ.

Они вежливо и сочувственно рассказали, как врач, ехавший в момент столкновения на своей машине, остановился, выпрыгнул, чтобы помочь раненым, и, пока он пересекал шоссе, был сбит идущим на большой скорости автомобилем.

Я слушала все эти факты, и они поворачивались перед моими глазами, как во сне. Мой мозг отказывался принять

это.

Они осторожно и уважительно выложили на стол вещи Криса, как когда-то — вещи отца.

Я смотрела на эти вещи, желая одного, чтобы это был кошмар, от которого вскоре очнешься.

Нет! Вот фотография в его бумажнике — моя собственная… Вот его наручные часы… Вот сапфировое кольцо, которое я ему подарила на Рождество… Нет, только не он! Только не мой Кристофер Долл…

Предметы стали расплываться у меня перед глазами. Все было, как в тумане. Сумрак затмил все мое существо Я была вне времени и пространства. Полисмены уменьшились в размерах. Джори с Бартом были где-то далеко-далеко. Тони показалась мне огромных размеров, потому что подошла ко мне помочь.

— Кэти, я вам соболезную… это так ужасно…Наверное, она говорила еще что-то. Но я вскочила, вырвалась из ее рук — и побежала. Побежала изо всех сил от всех кошмаров, преследовавших меня в жизни. Зови несчастье — и оно придет.

Я бежала и бежала, сама не сознавая куда, пока не прибежала к часовне. Там я рухнула перед кафедрой и начала молиться — так, как не молилась никогда в жизни.

— Боже, этого не может быть… Ты не можешь этого допустить! Это несправедливо… нет чище и лучше человека, чем Крис… Ты же знаешь это… И я разрыдалась.

Мой отец был замечательным человеком — и он погиб. Смерть не ищет ненужных, нелюбимых, одиноких и дурных людей. Смерть безжалостной рукой выхватывает самых достойных — точно и навсегда.

Они похоронили моего Кристофера не на семейном кладбище Фоксвортов, а там, где лежал Пол, моя мать, отец Барта и Джулиан. Неподалеку находится и маленькая могилка Кэрри.

Я уже распорядилась, чтобы моего отца перезахоронили там же, с нами. Чтобы он не лежал в холодной земле Пенсильвании один. Я была уверена: он бы одобрил.

Я осталась одна из четырех… лишь я. И я хотела уйти туда, к ним.

Светило яркое солнце. Был чудесный день. Можно было купаться, играть в теннис и развлекаться, а мы хоронили Кристофера.

Я старалась не глядеть на его мертвое Лицо, на его закрытые теперь голубые глаза. Я смотрела на Барта, который произносил надгробную речь со слезами на глазах. Голос его доносился до меня откуда-то издалека. Он говорил прекрасно — все те слова, невысказанные Крису при его жизни; слова любви, благодарности и уважения.

— В Библии сказано, — начал Барт проникновенным голосом, которым умел говорить, когда хотел, — что никогда не поздно просить о прощении. Я надеюсь и молю, чтобы мое слово о прощении было услышано. Я молю, чтобы душа его сегодня взглянула на нас с высоты — и простила меня за то, что я не был благодарным и любящим сыном, которого он заслуживал. Отец, которого я отказывался признавать отцом при жизни, несколько раз спасал меня… и вот я стою сейчас здесь, и все мое существо пронизано болью и чувством вины и стыда за то, что так много времени ушло… так много лет, когда я мог сделать его счастливее.

Его темноволосая голова поникла; слезы блеснули на солнце.

— Я люблю тебя, Кристофер Шеффилд Фоксворт. Надеюсь, ты слышишь меня. Я надеюсь, ты простишь меня за то, что я был слеп и не видел, каким замечательным человеком ты был.

Слезы заструились по его щекам. Голос охрип. Люди вокруг тоже заплакали.

Только я стояла с сухими глазами. И сердце мое было высушено.

— Доктор Кристофер Шеффилд отказался носить фамилию Фоксворт, — продолжил он, обретя голос. — Теперь я понимаю, отчего он это сделал. Он был врач, и жизнь его до последнего момента была посвящена людям. Он посвятил жизнь тому, чтобы избавлять людей от страдания; а я, его сын, отказывал ему в праве быть моим отцом. И теперь униженно, покорно и скорбно я склоняю голову перед ним…