Шрифт:
Степан узнал поляну, где отдыхал отряд Быстрова перед выступлением. Отсюда собирался питерский большевик сделать бросок на Осиновку и разгромить банды Клепикова.
Выйдя из машины, Степан поднялся на косогор. С обратного ската был виден глубокий овраг, по дну которого сероватой змейкой проползала дорога — место гибели отряда. Степан приблизился к свежим холмикам, укрытым ветками рябины с гроздьями ягод, напоминающими пролитую кровь.
У крайней могилы одиноко грустила пробитая пулями молодая березка. На нее опирался Быстрое, угасая вместе с лесным эхом вражеских залпов.
Сняв фуражку и опустив широкие плечи, Степан долго стоял на крутизне. Он заново переживал встречу с Ваней Быстровым в германском плену, годы дружбы, побег на родину… Кто же думал, что одному из них суждено пасть так рано?
— Клянусь тебе, Ваня: предатель не уйдет от моей руки! — Степан выпрямился, как в строю. — Нет, не уйдет! Он скрылся, подлый выкормыш из волчьего рода Бритяков… Он зализывает рану… А места ему нет на земле!
Солнце поднялось над верхушками вековых деревьев, заливая светом и теплом вольные русские просторы. И молодая березка встрепенулась, кивнула Степану гибкими ветвями, и по листьям ее, мерцая, скатились последние капли росы.
Глава вторая
Деревня Каменка, дремавшая в четырех верстах за городом на берегу Низовки, проснулась от нестерпимой утренней голубизны и петушиного крика.
Возле сельсовета остановился прохожий, стукнул в засиженное мухами окно:
— Подводу!
Вышел шупленький, косоплечий мужичонка — секретарь сельсовета, исполнявший обязанности убитого кулаками председателя, — недоверчиво осмотрел незнакомца. Перед ним, опершись на перила крыльца, стоял военный, весь запыленный, в дорожном брезентовом плаще.
— Ты кто же будешь? — спросил секретарь, собираясь по обыкновению начать жалобы на извоз и отсутствие лошадей… Но вдруг осекся, увидав перекошенное злобой лицо и судорожное движение руки, вынимавшей из деревянной кобуры огромный маузер. — Погодите, я сейчас… у меня живо! — засуетился он и тотчас отдал необходимые распоряжения. — Вы, товарищ, наверно, ранены? За грудь-то держитесь… Может, чайку, пока лошадь запрягут?
— Воды! — сквозь зубы выдавил Ефим.
Когда подъехала телега, возница осведомился у секретаря: — Куда его?
— Вези, куда велит! — рассердился секретарь, желая показать хоть напоследок свою власть и знание дела. — Видишь — комиссар едет к жене или к матери на поправку!
Раненому помогли взобраться на повозку. Он оглянулся в сторону города, рыжеусое лицо скривилось от боли, челюсть дрогнула… Под колесами зашуршала росистая трава, курившаяся в низинах белым туманом. Облака тащили по некошеным полям расплывчатые тени. В осыпающихся хлебах привольно щебетали птичьи выводки. — Гони-и! — простонал Ефим и, повалившись на дно телеги, закрыл руками грязное лицо…
Он слышал и не понимал, что говорит ему возница, куда-то указывая кнутовищем. Тупое безразличие сковало его сердце и мозг. Лишь временами наступало прояснение, и тогда Ефима пугало все живое: людской говор, трепет резвящихся в воздухе ласточек, заливистое ржание отставшего от матери жеребенка.
— Да ведь чего им? — глухо доносились слова возницы, продолжавшего что-то доказывать и пояснять. — У них брюхо толстое — до обеда сыт и после обеда сыт… И иные прочие полезли на рожон! Вахлаки! Народу порешили — ужасть! Один другому вилами кишки выматывали, лопатами секли… не приведи бог!
«Это он про восстание, — догадался Ефим, — правду говорят: мужик задним умом крепок… Спохватился!»
И в ту ничтожную долю секунды, пока не померк еще свет его мысли, он снова видел схватку с окруженным в лесу отрядом Быстрова, атаку городских баррикад, Сенную площадь, запруженную толпами мятежников, битву возле вклада и ее… выросшую перед ним, как неминуемое возмездие…
— Настя… — шептал Ефим и проваливался в темноту…
Иногда он поворачивал голову и смотрел назад остекленевшими от боли и ужаса глазами. Ему чудился топот коней, свист клинков и крики настигающей погони…
Телега подпрыгивала, кособочилась и скрипела, преодолевая бугорки и канавки. Бинты на груди Ефима, наложенные кое-как из разорванной рубахи, ослабли. Гимнастерка промокла от крови, прилипла к телу.
— Отсюда и началось… с Жердевки! — опять заговорил возница. — Самая закваска у них тут была… Самая, то есть, контра! А теперь Ефимку-то Бритяка ищут по всему уезду… Да нешто он, собачий сын, покажется тебе на дороге!
Ефим приподнялся. В голове неожиданно стало ясно, шум в висках утих. Он увидел знакомые валы, обсаженные ракитником, кирпичную колокольню и схватился за вожжи… Неужели это он сам, в полубреду, велел ехать сюда? Он хорошо понимал, что в Жердевке ожидала его верная смерть. Можно бежать куда угодно, только не в Жердевку!