— Сюда, братка! Нашел! — громко звал Николка.—

И ноги, кажись, не поломала. Стоит, будто невеста!

— Аи, карашо! Аи, молодец Чалая, — обрадовался Франц.

Кобыла между тем продолжала что-то жевать. Она даже не повернула к ним морду. Николка присмотрелся.

— Рожь! — закричал он тонким голосом.

— Э? — не понял мадьяр.

Однако Степан уже спрыгнул на дно каменоломни и отнял у лошади прогрызенный мешок с зерном. Дальше, засыпанные щебнем и кусками дерна, лежали другие мешки. Кобыла потянулась было за новой порцией… Николка шлепнул ее по отвисшей губе:

— Не балуй!

Аринка нагнулась, узнавая добротные кули:

— Наши! Ей-богу, наши, из амбара!

— Теперь не ваши, — сказала Настя. — Отправим на станцию.

Она увидела, как Степан одобрительно кивнул головой, с которой сползала повязка, и теплый ветерок шевелил завитки кудрей.

Станцию осаждали провожающие. Бегали, кричали, суетились возле товарного состава деревенские активисты. Под вагонами гнулся и придирчиво стучал молотком блестящий от мазута железнодорожник.

Со стороны невидимого за бугром города показался дымок. Тяжелый паровоз прошипел мимо станции. На тендере сидели вооруженные красноармейцы. Паровоз остановился впереди эшелона. Длинный человек, в матросском бушлате и русских сапогах, спрыгнула полотно.

Народ заволновался, придвигаясь ближе… Узнали Октябрева.

Степан пошел навстречу председателю уездного исполкома. Кратко, по-военному, доложил:

— Эшелон готов к отправлению. Двадцать шесть вагонов с зерном, в остальных четырех — мука.

— Жердев! — сказал Октябрев уверенно, хотя Степан забыл себя назвать. — Рад познакомиться! Слышал о тебе много… Вот мандат. Учти, что ты везешь жизнь тысячам умирающим от голода рабочим и их семьям. Не задерживайся на остановках, требуй… Нельзя терять ни минуты. О саботажниках сообщай в Чека.

Степан вынул из кармана трубку, набил ее табаком. Он вспомнил о крушениях и бандитских налетах… Враг, злобясь, всеми силами и средствами мешал доставке хлеба в голодающую столицу.

— Ничего, товарищ Октябрев. Довезу.

Вдоль состава шли, рассаживаясь по тормозным площадкам, красноармейцы. Это был отряд для сопровождения драгоценного груза.

Машинист дал свисток.

С платформы замахали руками, закричали провожающие, напутствуя земляка.

— Ленина увидишь, расскажи ему, Степан, про наши дела, — протискивался Гранкин на своих обрубках сквозь толпу. — Хлеб, мол, есть, но брат приходится штыком. Выкладывай начистоту, без утайки.

— Степа, сахарину привези… Ребятишкам к чаю, — просила Матрена.

Рядом с Гранкиным и Матреной стояла Настя…

Уезжая, Степан почувствовал глубокую тоску расставания. Он задержал в своей руке теплую, доверчивую руку Насти.

«Какой я дурак, — подумал он с горьким упреком. — Мало, значит, мне прежнего урока…»

Поезд уже тронулся, громыхнув буферами, когда на платформу во весь дух вылетел запоздавший Николка. Он на ходу передал брату мешочек с провизией.

Степан кивал из кондукторской будки. Тихая, сладостная грусть ложилась на сердце. Сколько раз покидал он эти края! И всегда уносил в памяти каждую лощинку, каждый родной бугорок.

Колеса становились под уклон говорливей. Побежали волнистые ржаные поля, раскинутые по широким просторам деревни. В лугах паслись стада и дымились пастушеские костры.

Шумно пронесся встречный воинский. Свесив из теплушек ноги, пели под гармошку молодые красноармейцы. В походных стойлах жевали кони. На площадках под брезентом стояли пушки.

Мечтательный взгляд Степана провожал знакомые урочища, степные массивы с разноцветными полосками хлебов, редеющие от времени лесные дебри и ручьи в тенистых зарослях ивняка. Слева, пенясь и сияя зеркальной чистотой в изумрудных излучинах долины, неслась полноводная Сосна, перехваченная то здесь, то там затворнями мельничных плотин. Справа наперерез Сосне — аж под самый город — бежала по торфяным распадкам глубокая Низовка. И опять — холмы и увалы, пыльные дороги средь знойных равнин и студеные, искрящиеся на солнце ключи, обложенные голышами…

Вспомнились строки любимого поэта:

— А хорошо у вас, — подошел прикурить от Степановой трубки Терехов. Он ехал в качестве начальника охраны эшелона. — Ширь-матушка! Орловщина! Есть где погулять.

Степан повел рукой вокруг:

— Русское раздолье! Пришлось мне побывать в чужих странах, и теперь я не могу насмотреться на эту черноземную благодать.

Степан был доволен, что ехал вместе с Тереховым. Они стояли рядом, любуясь степными просторами, следя за быстрыми стайками птиц, поднятыми с земли паровозным гудком.